A- A A+



На главную

К странице книги: Харрис Джоанн. Пять четвертинок апельсина.



Джоанн Харрис

Пять четвертинок апельсина

Моему деду, Жоржу Пейану (или P"tit Рèге), свидетелю тех событий


Признательность

От души благодарствую всех участников баталий, на результате которых появилась буква книга. Кэвина да Ануку — занявших огневые позиции; своих родителей да брата ради поддержку равно подкрепление; Серафину, Принцессу-воительницу, державшую мою оборону; Дженнифер Луитлен ради внешние сношения; Говарда Морхейма, отразившего скандинавов; мой преданного редактора Франческу Ливерсидж; Джо Голдсуорси со его тяжелой артиллерией объединение «Трансуорлд»; мою единомышленницу Луизу Пейдж; а вот и все Кристофера после союзничество.

Часть первая

имущество


0.

Моя источник завещала ферму моему брату Кассису, сокровища винного погреба — моей сестре Рен-Клод; ми же, младшей, — особый сольник равно двухлитровую банку вместе с одним-единственным черным, плавающим во оливковом масле, крупным, размером со теннисный мячик, перигёрским трюфелем, с которого, коли что плохо лежит пробку, до самого этих пор исходит слякотный благоухание лесной земли. Равноценным такое размещение никак не назовешь, же матка моя была безграмотный в духе все; кого равным образом во вкусе одарить, решала получай принадлежащий манер, равным образом странную логику ее поступков уяснить было невозможно.

А Кассис век говорил, зачем ее собеница — я.

Не скажу, чтоб возле жизни возлюбленная раз как-то сие показывала. У матери невыгодный хватало времени озорить нас, инда буде такая тяготение у нее была. Муж погиб возьми фронте, организовывать экономика приходилось одной. Мы невыгодный были утешением во ее вдовьей жизни, наш брат докучали ей своими шумными играми, драками, ссорами. Когда болели, симпатия ходила из-за нами сдержанно, неласково, лже- прикидывала, изумительный который обойдется вылечивание. И все материнская наклонность сводилась у нее для тому, дай тебе дозволять нам лизать кастрюльки, соскребать от донышка приставшее варенье. Или принесет пригоршню дикой земляники, росшей во траве по-под огорода, протянет увязанную во платок, хмуро, лишенный чего улыбки. Кассис остался единственным на семье мужчиной. С ним симпатия обходилась вновь круче, нежели от нами, девчонками. На Ренетт стали чуть свет заглядываться, а стрефил моя была хватит тщеславна, почтение людей ко дочке ей льстило. Я но — скудно того, аюшки? сверхсметный зев равно безвыгодный мальчишка, чтоб желать ферму, вдобавок, непосредственно скажем, красавицей малограмотный уродилась.

Из детей автор была во семье самая трудная, самая строптивая, а затем гибели отца замкнулась, дерзила. Тощая, темноголовая, не без; длинными, на правах у матери, нескладными руками, плоскостопая, большеротая, я, наверно, усердствовать полоз была похожа получи нее, в силу того что ась? почасту симпатия поглядывала возьми меня, поджав губы, от выражением стоического примирения вместе с судьбой. Будто чуяла, что-то то есть мне, неграмотный Кассису, безграмотный Рен-Клод, подпирать видеопамять об ней. Но, видно, на вывеску я, по части ее мнению, чтобы этой цели неграмотный ультра- подходила.

Возможно, вследствие этого симпатия равным образом передала ми близкий альбом, вещь, напрямую скажем, безвыгодный чересчур ценную, коли далеко не подсчитывать личных пометок равным образом некоторых признаний, приписанных ею держи полях поблизости от кулинарными рецептами, газетными вырезками равно описаниями травяных снадобий. Не ведь в надежде дневник; во альбоме перевелся дат, блистает своим отсутствием четкой последовательности. Странички вставлены в качестве кого попало, разрозненные листы впоследствии симпатия сшивала маленькими, режущими око стежками; отдельные люди странички ссохлись равным образом стали никак не толще луковой кожуры, какие-то вырезаны с картона, тщательно подогнаны почти размер обтрепанного кожаного переплета. Моя источник помечала вехи своей жизни кулинарными рецептами, блюдами собственного изобретения alias вариациями старых излюбленных яств. Пища сделалась ее ностальгической потребностью, ее гордостью, а тяжба питания равно изготовление еды — единственным воплощением творческих сил. Открывается альбомец из гибели отца — ленточка Légion d"Honneur [1] толстым слоем клея приклеена перед помутневшей фотографией да прилежно выведенным рецептом гречневых блинчиков. С долей черного юмора: «Не захлестнуло память — вырыть иерусалимские артишоки. Ха-ха-ха!» — приписано красным.

В иных местах стрефил несравненно словоохотливей, правда, попадается числа сокращений равно туманных намеков. Кое-что ми посчастливилось разгадать. Иные перипетии что-то по-дурацки переиначены. Встречается чистая выдумка, равным образом ложь, равным образом полная несуразность. Часто упираюсь на какую-нибудь бисером выведенную абракадабру, хоть бы — «Яни учохини нитъясобини, тенини лсини шельбоини чатьолмини». Иногда с птичьего полета тож сбочку держи странице написано общей сложности одно дисфемизм — размашисто, без участия видимого смысла. На одной странице синими чернилами — «качели», бери видоизмененный оранжевым карандашом — «вьюн, мошенник, побрякушки». Еще в одной отчего-то словно стишка, пусть бы далеко не помню, чтоб мамаша заглядывала на какую-нибудь книжку, опричь кулинарной. Стих такой:


хилус сладостный,
во вкусе на спелой
дыне,

наравне во яблоке,
как бы во персике, равно как
на сливе,
изумительный мне.

Эта нелепая противоестественность удивляет равно пугает. Значит, моя мать, моя холодная, бесчувственная мать, на глубине души была положительно другая. Она этак раздраженно замыкалась через нас, с всех бери свете; пишущий эти строки была убеждена, который нате нежные чувства симпатия далеко не способна.

Не помню, с тем возлюбленная когда-нибудь плакала. Улыбалась родительница редко, правда да так лишь только во кухне во окружении многоцветных пряностей, разговаривая, казалось, самоё из собой. Перечисляя во своей обычной монотонной манере названия трав равно специй: «корица, тимьян, мята, кориандр, шафран, базилик, любисток». На пирушка а ноте равным образом ее описания: «Послеживать вслед печкой. Чтоб был желаемый жар. Слишком мелкий — блин клеклый. Слишком властный — постное пригорает, чадит, блиночек ссыхается». Потом автор этих строк поняла: симпатия пыталась меня учить. Я слушала, благодаря тому что в чем дело? ловила во наших кухонных семинарах история добиться ото нее взять одно одобрительное слово, равным образом снова потому, что-то всякие нормальные военные образ действий сезон ото времени требуют передышки. Любимыми у матери были деревенские рецепты ее родимый Бретани: не без; нежели всего-навсего автор сих строк безграмотный ели ее гречневые блинчики — равно со far Breton, [2] да вместе с kouign amann, равно снова из galette bretonne, [3] которые да мы не без; тобой продавали на Анже, который через нас подалее в соответствии с течению, да снова со нашим домашним козьим сыром, колбасой равным образом фруктами.

Она ввек хотела вручить ферму Кассису. Но Кассис неожиданно взбрыкнул, сбежал первым изо деревни на Париж, с него безвыгодный было никаких вестей, только лишь однова на бадняк посылал открытку ко Рождеству, где, за вычетом подписи, далеко не было ни слова. И при случае посредством тридцатка полдюжины полет умерла мать, некто даже если невыгодный вспомнил насчёт заброшенной ферме получай берегу Луары. Я ее выкупила у него вслед приманка вдовьи сбережения, притом по части хорошей цене, да афера была честная, равным образом некто был тотально доволен. Дошло по него, сколько не дозволяется нам нашвыривать эту ферму.

Правда, безотлагательно всегда повернулось по-иному. У Кассиса питаться сын. Он женат в Лоре Дессанж, авторше кулинарных книг, да у них особый кофейня на Анже — «Aux Délices Dessanges» [4] Видала его раза два, до текущий поры эпизодически жив был Кассис. Развязный такой, брюнет, раным-ранехонько раздобрел, как бы да его отец, правда, безвыездно до этого времени смазлив, да сие знает. С первого а момента по прямой изо кожи лез, чтоб ми угодить, звал «мамуся»: подставит стул, настоит, чтоб села возьми самое почетное место, капуцин подаст со сахаром, со сливками, «как здоровье» спросит, вьется вокруг, пунктуально вьюн, непосредственно котелок с него кругом. Кассис во домашние шестьдесят из гаком, обрюзглый с еще одолевшего его тромбоза, зачем далее равным образом сведет его на могилу, посматривал в сынка со нескрываемой гордостью. Мой сынок. Вон какой-нибудь красавец. Не племяш у тебя, а золото, вона что за заботливый.

Кассис назвал сына Янник во почет нашего отца, да с сего племянничек ми родней далеко не стал. Во ми через матери нелюбовь ко всяким условностям, для игре получай родственных чувствах. Не люблю, при случае накануне меня дотрагиваются, малограмотный люблю приторных улыбок. Родная происхождение ради меня безвыгодный ипотека душевной близости. Как равно та кровь, пролитая, тайна, которую да мы от тобой трое столько планирование храним.

Этого забыть думать нельзя, моя особа неграмотный забыла. Помню кажинный миг, даже если кое-кто постарались уничтожить с памяти. Кассис — чистя клозеты во парижском баре. Ренетт — работая билетершей на порнокиношке держи Пигаль и, равно как блудная собачонка, прибиваясь в таком случае для одной, в таком случае для иной штанине. Так возлюбленная попервоначалу гонялась из-за помадой, следовать шелковыми чулочками. Дома была Королева урожая, лапочка такая, первая раскрасавица держи всю деревню. На Монмартре постоянно женская супруг человечества в одно лицо. Бедная Ренетт.

Знаю, что-нибудь у вам во голове. Вам хочется, чтоб мы рассказывала дальше, безвыгодный тормозила. Только та давняя история, единственной блесткой посверкивающая получи и распишись моем потрепанном знамени, вы равным образом интересна. Вам отнюдь не терпится распознать ради Томаса Лейбница. Чтоб прояснить, разложить соответственно полочкам, отранжировать точки. Но безвыгодный так-то сие просто. Как да на альбоме моей матери, странички у меня безвыгодный мечены. Начала нет, а прекращение далеко не ультра- красив, на правах заслуженный грань юбки. Но автор этих строк старуха женщина, — пусть бы у нас тут, по-моему, целое устаревает хватит быстро. Или микроклимат такой? Только у меня ко всему нестандартный подход. Да да бессчетно кушать такого, что-нибудь враз безвыгодный понять. Почему моя стрефил поступила так, а неграмотный иначе. И с какой радости возлюбленная что-то около бесконечно скрывала правду. И с каких щей моя особа решила оповестить свою историю только лишь сейчас, равным образом благодаря этому незнакомым людям, привыкшим, аюшки? целую житьё-бытьё позволено срезать накануне разворота на воскресном газетном приложении со парой фотографий, подписями для ним, цитатой с Достоевского. Перевернул страницу — равным образом изо головы вон. Нет уж. Со мной хорош иначе. Они готовы всасывать каждое слово. Понятно, всё отнюдь не напечатают, но, воистину Богом, они у меня выслушают всё давно конца.

Я заставлю их слушать.


0.

Меня зовут Фрамбуаз Дартижан. Я родилась здесь, на деревне Ле-Лавёз в Луаре, слабее нежели во пятнадцати километрах с Анже. В июле мне, пропекшейся да пожелтевшей получи и распишись солнце, в качестве кого худой абрикос, стукнет шестьдесят пять. У меня двум дочери: Писташ, [5] симпатия замужем вслед за банковским служащим да живет во Ренне, да Нуазетт, [6] которая на 09-м переехала во Канаду равным образом пишет ми однова во полгода, а тоже пара внучат, которые каждое латона гостят у меня бери ферме. Я ношу скорбь согласно мужу, умершему двадцать планирование назад, около чьей фамилией аз многогрешный инкогнито равным образом вернулась во родную деревню, с намерением возвратить обратно ферму матери, давнёхонько заброшенную равно отчасти истребленную пожаром равно непогодой. Здесь аз многогрешный — Франсуаз Симон, la veuve Simon, [7] равно никому малограмотный приходит на голову скручивать меня вместе с семьей Дартижан, уехавшей отселе за единый вздох потом пирушка страшной истории. Не знаю, благодаря чего меня потянуло возьми эту ферму, во эту деревню. Возможно, сие весь мое упрямство. Но этак случилось. Здесь моя родина. Теперь годы жизни со Эрве кажутся безликим полем, в духе те поперед странного ровные пятна, которые подчас проглядывают середь бушующего моря: секунда затишья, забвения. Но Ле-Лавёз по-всамделишному моя персона невыгодный забывала никогда. Ни для минуту. Частью себя автор во всякое время оставалась там.

Почти годок ушел сверху то, в надежде добавить усадьбе квартирный вид, совершенно сие сезон ваш покорнейший слуга выжига умереть и безвыгодный встать флигеле от окнами бери юг, в дальнейшем ежели и бы верх держалась. Пока рабочий класс чинили крышу, выкладывали ее черепицей, моя особа трудилась во саду — вернее, во том, почто с него осталось, — обрезала, подравнивала ветки, стаскивала со стволов целые охапки хищного вьюнка. Кроме апельсинов, которых возлюбленная на доме безвыгодный терпела, источник обожала до этого времени дары помоны да ягоды. Она равно нам давала имена по мнению названиям плодов равно лакомств собственного изготовления. Кассис [8] назван во гордость ее пышного лодка со смородиной, Фрамбуаз [9] — во гордость ее малиновой наливки, а Ренетт — на почет ее торта со сливами ренклод, [10] reine-claude, зеленоватыми, росшими у нас у южной стены дома, налитыми, безошибочно виноградины, истекавшими соком ото осиных налетов во зените лета. Когда-то плодовых деревьев у нас было чище сотни — яблони, груши, сливы, сливы-венгерки, вишни, айва, малограмотный говоря ранее в отношении малине равно клубничных полях, крыжовнике, смородине. Все сие сушилось, закладывалось получи хранение, превращалось на варенье, наливки, начинки с целью изумительных круглых ягодно-фруктовых пирогов изо pâte brisé [11] со crème pâtissière [12] равно миндальной массой. Моя мнема пропитана плодовыми ароматами, этими красками, этими названиями. Мать пестовала плоды, наравне любимых детей. Сады окуривались ото заморозков, получи который тратилось наше домашнее зимнее топливо. Каждую весну берег около стволов обильно сдабривалась навозом. А в летнее время мы, чтоб отваживать птиц, привязывали ко ветвям вырезанные с блестящей бумаги фигурки, равно они подрагивали да посверкивали держи ветру; мастерили трещотки с пустых консервных банок, развешивали их сверху туго натянутой проволоке, чтоб издавали зловещие, пугавшие птиц звуки; сооружали с раскрашиваемый бумаги ветряные мельницы, чудовищно вращавшие лопастями, — равным образом сад, карнавально переливаясь всеми этими побрякушками, сверкающими ленточками равным образом звенящими проводками, превращался на форменный рождественский триумф среди лета.

Всем деревьям мамка давала имена.

Belle Yvonne [13] — круглым счетом называла возлюбленная грушу из корявым стволом. Rose d"Aquitaine. Beurre de roi Henri. [14] Произносила их имена благоговейно, приблизительно равно как заклинание. Было непонятно, так ли ми говорит, ведь ли себя лещадь нос. «Конферанс. Вильямс. Ghislaine de Penthièvre».

Сок сладостный.

Сейчас деревьев во саду осталось менее двадцати; правда, ми сего радикально хватает. Моя кисло-сладкая вишневая запеканка после этого особняком ценится, же ми крошку совестно, который мы малограмотный помню, на правах эту вишню зовут. Секрет на том, чтоб отправляться косточки. Накладываешь слоями вишню равным образом кулер на стеклянную банку не без; широким горлом, и оный и другой наслоение чуть поливаешь чистым спиртом — отпустило итого вишневкой, пусть бы не возбраняется равно водкой, а ведь да арманьяком, — да где-то по половины банки. Сверху до сей времени однова спиртом — равным образом ждешь. Раз во месяцочек слегка поворачиваешь банку, чтоб растекался скопившийся сахар. Через три возраст денатурат на правах нужно проберет вишни, пропитается густокрасным соком, проникнет накануне самой косточки, давно самого сердцевинного ядрышка, достаточно забористым, тая на себя непоколебимый признак прошедшей осени. Разливай во маленькие стаканы, ложечку опусти, чтоб вишенку вылавливать, задержи нет слов рту, все еще размягченный отпрыск безвыгодный растворится почти языком. Легонько надави зубом косточку, чтоб брызнул изо нее затаившийся в середке твердый нектар, равным образом погоди, неграмотный проглатывай ягоду, перекатывай изумительный рту, запросто кончиком языка туда-сюда, равно как бусину четок. И вспоминай, нет-нет да и буква фрукт вызрела, в таком случае самое лето, ту самую жаркую чернотроп не без; обилием осиных гнезд, при случае с зноя пересох колодец, так время, ушедшее, утраченное равным образом паки обретенное во твердой сердцевине плода.

Вижу, вижу. Вам безграмотный терпится, чтоб ваш покорный слуга перешла ко сути. Но равно сие важнецки безграмотный меньше, нежели по сию пору остальное: в качестве кого раструбить да наравне долгий хорош рассказ. Я ждала полустолетие пяточек лет, предварительно нежели решилась начать, эдак контия в настоящее время разрешите ми зачисляться соответственно собственному разумению.

Возвращаясь обратно на Ле-Лавёз, автор была почти не уверена, зачем ни одна живая человек ныне меня невыгодный узнает. И расхаживала по части деревне открыто, пусть даже немножко нарочито. Если который меня узнал, неравно кому посчастливилось приметить нет слов ми соотношение не без; матерью, чтобы враз постоянно равным образом откроется. Хотелось ясности не без; самого начала.

Каждый табель пишущий эти строки ходила для Луару, садилась держи плоские камни, идеже как-то автор сих строк из Кассисом ловили линя. Вставала в пень у Наблюдательного Пункта. Теперь ранее недостает иных с Стоячих Камней, хотя так же сохранились крюки, сверху которые автор сих строк вешали свою добычу, венки из лентами; куда-нибудь повесили голову Матерой, от случая к случаю в конце концов та была поймана.

Я зашла во табачную лавку Брассо — сейчас во ней хозяйничает его сын, а гриб по сию пору до сей времени жив, суждение хмурый, злой, незамутненный; зашла на кафешка Рафаэля, держи почту, идеже почтмейстером в настоящее время Жинетт Уриа. Сходила хоть для памятнику жертвам войны. По одну сторону дальше имена восемнадцати солдат, погибших возьми войне, с высоты птичьего полета высечено: «Morts pour la patrie». [15] Увидела, аюшки? кличка мой отца затерто равно посередь «Дариус Ж.» равным образом «Фенуй Ж.-П.» образовалось пространство. По другую сторону медная цуба вместе с в десять раз именами паче крупно. Эти дешифрировать было незачем; их автор этих строк знала наизусть. Но внимание ваш покорный слуга проявила, зная, почто всенепременно кто-нибудь возьмется изложить ми эту историю, возможно, пусть даже покажет в таком случае помещение у западной стены церкви Святого Бенедикта, расскажет, который первый попавшийся годок после этого служат специально предназначенный обращение на их память, а со ступеней мемориала зачитывают их имена, возлагают цветы. Все думала, вынесу моя персона сие иначе нет. Поймут ли они что-нибудь за моему лицу.

Мартэн Дюпрэ, Жан-Мари Дюпрэ, Колетт Годэн, Филипка Уриа, Анри Лемэтр, Жюльен Ланисан, Артюр Лекос, Аньез Пети, Франсуа Рамондэн, Огюст Трюриан. Многие снова помнят. Многие — те а имена, те но лица. Семьи по старинке после этого живут, да Уриа, равно Ланисаны, равно Рамондэны, да Дюпрэ. И при помощи шестьдесят планирование они всё-таки сызнова помнят; молодые, в духе водится, впитали ксенофобия вместе с молоком.

Некоторый любопытство возник да ко мне. Некоторое любопытство. Тот самый дом, заброшенный, из тех пор во вкусе его покинула та самая, буква Дартижан. «Точно малограмотный знаю, мадам, да папаша мой… мои дядя…» Всем занимательно было узнать, вследствие чего автор польстилась получи данный дом. Он торчал после этого бельмом у всех держи глазу; проклятое место. Все единаче сохранившиеся деревья еще в известной мере сгнили, оплетенные омелой, пораженные паршой. Колодец забетонировали, забив камнями да галькой. Но пишущий эти строки помнила ферму ухоженной, цветущей, со налаженным хозяйством: лошади, козы, куры, кролики. И тешила себя мыслью, что, может, дикие животные, забредавшие получи холодный край, — их потомки; и, случалось, замечала в темных шкурках белые пятна.

Удовлетворяя любопытство местных жителей, автор выдумала историю для свое фермерское неискушённость во Бретани. Сказала, почто почва на этом месте дешевая. Говорила робко, наравне бы оправдываясь. Некоторые родители криво поглядывали: видно, решили, аюшки? фольварк навек должна быть у них чаятельно мемориала. Я одевалась во черное равно убирала вихры почти платок. Напомню, что такое? полет ми сейчас было немало.

И постоянно но приняли меня километров безвыгодный сразу. Народ со мной был вежлив, так неграмотный дополнительно приветлив, а круглым счетом наравне моя особа согласно природе невыгодный чрезвычайно общительна — матерь звала меня дикаркой, — приблизительно оно весь да текло. В храм автор этих строк отнюдь не ходила. Понимала, на правах бери сие посмотрят, так принудить себя невыгодный могла. Возможно, с гордости либо — либо изо того но своенравия, которое толкнуло мою матерь помянуть нас во почтение плодов, а отнюдь не во девичий цвет церковных святых. Только выше- секс-шоп равно способствовал моему сближению не без; местными.

Началось вместе с магазина, пусть бы чуяла я, в чем дело? сим деятельность безвыгодный ограничится. Прошло неуд возраст со мой переезда, да деньжонки Эрве под закончились. Теперь помещение имел квартирный вид, же почва оставалась чуть было не далеко не использованной — десяток деревьев, низкий огород, двум тощие козы, маленечко кур равным образом уток, гляди да всегда хозяйство. Понятно, почто прибыль с поместья из в чем дело? следует невыгодный вдруг. Я стала печища да уступать сладкие фабрикаты — бриоши, pain d"épices [16] местного образца, а и кое-какие с бретонских изделий моей матери, крыша мира crêpes dentelle, [17] торты от фруктами равно обилие sablés, [18] разного печенья, ореховых хлебцев, коричных хрустиков. Сперва продавала приманка фабрикаты при помощи местную булочную, поэтому торчмя изо дома, понемногу добавляя кой-что равным образом еще: яйца, козий сыр, фруктовые наливки равным образом вино. На выручку обзавелась свиньями, кроликами, единаче прикупила коз. Я использовала старые рецепты матери во основном согласно памяти, а промежуток времени с времени целое но заглядывала во альбом.

Странные шутки играет вместе с нами память. О кулинарном искусстве моей матери во Ле-Лавёз по сию пору уж как позабыли. Кое-кто с стариков пусть даже утверждал, аюшки? я, мол, положительно другое дело, что, мол, прежняя собственница была площадница равным образом неряха. И дома-то у нее была вонища, равно мальцы ходили от века до века грязные, босые. Слава Богу, убралась сия семейство с здешних мест. Я усмехалась для себя, однако молчала. А аюшки? бы аз многогрешный могла им сказать? Что мама полы натирала весь круг день, заставляла нас на флэту брести на войлочных шлепанцах, чтоб безграмотный загубить пол? Что у нее во ящиках после окнами цвело будет цветов? Что возлюбленная равным образом нас скребла, равно как свою лестницу, от пирушка но неистовостью, фланелькой охаживала мордашки, с паузами глаза, что у китайчат, крохотку малограмотный сдирая кожу вплоть до крови?

Тут возлюбленная оставила по мнению себя дурную память. Даже книжку недавно сочинили. Не книжку, правда, брошюрку во полсотни страниц вместе с несколькими фотографиями — получи и распишись одной памятник, держи видоизмененный автокефалия Святого благословенная равным образом крупным планом та самая злополучная западная стена. Нас троих всего только мельком упоминают, хоть имен невыгодный названо. Ну равным образом репутация Богу. Бледный изображение матери, крупно, копна где-то туго стянуты в затылке, который глазищи — торчмя вроде у китайца; уста сердито, на ниточку, сжаты. Знакомая фотоснимок отца, такая а на альбоме, во военной форме; спирт после этого до самого ужаса юный, ружье как придется висит получай плече, улыбается.

И ранее во самом конце книжки фотография, рядом взгляде нате которую у меня перехватило на горле, в духе у рыбы, попавшейся получай крючок. Четверо молодых парней на немецкой военной форме, трое стоят плечом ко плечу, четвертый маленечко на сторонке, самопроизвольно в области себе, на руках саксофон. У тех как и инструменты — труба, сын марса барабан, кларнет, — равным образом так например имен нет, пишущий эти строки знаю их всех четверых. Военный объединение Ле-Лавёз образца 0942 года. Крайний направо Томас Лейбниц.

Не одновременно автор сообразила, отколе они раскопали столько подробностей. Где взяли фотокарточку матери. Я-то считала, что-нибудь у нее фотографий весь никак не было. Даже ми чуть один раз довелось заметить одну, старую свадебную фотографию, получи самом дне комода на спальне: парочка, одетая по-зимнему тепло, получай ступеньках церкви Святого Бенедикта. Он на широкополой шляпе, возлюбленная не без; распущенными волосами, во них цветок. Совсем непохожа для мать, улыбается натянуто, обескураженно на объектив; дядя неподалёку одной рукой бережно обнимает ее из-за плечи. Я поняла: разве мамаша узнает, зачем ваш покорнейший слуга видала фотографию, ми несдобровать. И дрожащими руками, охваченная какой-то необъяснимой тревогой, сунула ее поскорей обратно.

На карточка во книжке мама значительнее похожа держи себя, держи ту, какой, по образу ми кажется, автор этих строк ее знала, даже если неграмотный знала никогда, — вместе с каменным лицом, вот поэтому и оно готовую заорать. И тут, увидев бери форзаце фотографию автора книги, ваш покорнейший слуга скоропостижно поняла, откудова почто взялось. Лора Дессанж, журналистка, авторша кулинарных книг, короткие рыжие волосы, деланая улыбка. Жена Янника; братова Кассиса. Бедный дуралей Кассис. Бедный, смутный Кассис, разомлевший ото гордости из-за своего удачливого отпрыска. Осмелившийся испортить нас, равным образом ради… из-за чего? А может, некто равно во самом деле поверил на сии басни?


0.

Я хочу, чтоб ваша сестра поняли: на нас завладение была нимало безграмотный то, что-то на тех, который жил во малых да больших городах. Жизнь на Ле-Лавёз равным образом без дальних слов на волоске ли поменялась не без; времен пирушка войны. Глядите: небольшая чингил улочек, кое-какие все еще безвыгодный отличишь с грязных проселочных дорог, разбегаются с центрального перекрестка. В глубине — церковь, девташлар нате Place des Martyrs [19] не без; небольшим садиком равно старым фонтаном позади, засим получи и распишись улице Мартэна равно Жан-Мари Дюпрэ — почта, мясная пассаж Пети, «Café de la Mauvaise Réputation», [20] бар-табак от вертушкой с фотооткрыток военного мемориала равным образом со старым Брассо во своей качалке бери крыльце, вразрез — похоронное стол со цветочным магазинчиком (снедь равным образом гроб — доходное ремесло на Ле-Лавёз), универмаг, которым старым порядком заправляет род Трюриан. К счастью, правда, в настоящее время — юный парень, внук, возлюбленный всего новобрачный семо приехал. Старый, накрашенный желтой краской почтовый ящик.

Позади главной улицы течет Луара, плавная, бурая, правильно змея, греющаяся получи солнце, широкая, во вкусе поле; плоскость покрыта неровными лоскутами островов равным образом песчаных отмелей, да туристам, проплывающим объединение реке мимо нас на Анже, возлюбленная чем демон не шутит гладкой, как следует проезжая дорога. Мы, конечно, иного мнения. Островки всё-таки минута во движении, вроде перекати-поле. То да ремесло подталкиваемые внизу темным течением, они ведь погружаются, так всплывают, в духе медлительные желтые киты, оставляя вслед за собою небольшие водовороты, основательно безобидные к тех, кто именно на лодке, только ненавистно опасные интересах пловцов, — подина сглаженной поверхностью бродят безжалостные прибойные токи, затягивают беспечного держи дно, душат незаметно, беззвучно. В Луаре как прежде присущий рыба: линь, щука, угорь; вскормленные сточными водами равным образом гнилью, скапливающейся на верхнем течении, они вымахивают давно неимоверных размеров. Почти любой праздник сверху реке видны лодки, так половину улова рыбаки выбрасывают.

У старого мола игра стоит свеч сарайчик Поля Уриа, откудова дьявол торгует наживкой равно рыболовными снастями; из того места рукой ценз предварительно места, идеже ты да я во время оно ловили рыбу, он, Кассис равно я, равным образом идеже возьми Жаннетт Годэн напала водяная змея. Старый орф Поля лежит у его ног из устрашающим видом, в духе равным образом та бурая дворняга во те прежние годы, а своевольно некто малограмотный сводит очи не без; реки — забросил удочку, наравне как бы надеется хоть сколько-нибудь поймать.

Интересно, помнит ли он. Иногда аз многогрешный замечаю, что-нибудь спирт получи и распишись меня смотрит — Поль одинокий с постоянных моих клиентов, — да ми ажно кажется, аюшки? узнал. Понятно, симпатия постарел. Как да мы из тобой все. Круглое, в духе луна, лик почернело, помрачнело, неприлично складками. Поникшие усы стали цвета жеваного табака. Изо рта торчит альвеола сигареты. Говорит нехарактерно — симпатия век был малоразговорчивый, — однако посматривает; кубовый беретик туго натянут получи и распишись голову, ставни грустные, во вкусе у собаки. Он любит мои блинчики равным образом муж сидр. Может, поелику равным образом молчит, шиш безграмотный скажет. Выяснять связи возлюбленный равным образом в таком разе невыгодный любил.


0.

Только после четверик лета потом приезда пишущий эти строки открыла свою crêperie. [21] К тому моменту у меня поднабралось деньжат, появилась клиентура, меня приняли. Я наняла парня потеть над чем бери ферме — невыгодный изо здешних, изо Курлэ, — равно до сего поры девушку Лиз на вспоможение сообразно хозяйству. Начала не без; пяти столиков — преднамеренно задумала вчинить не без; маленького кафе, чтоб малограмотный чересчур высовываться, — же борзо мое училище выросло вдвое, согласен еще, буде мокропогодица позволяла, предварительно кафеюшка ваш покорнейший слуга устраивала terrasse. [22] Ничего особенного. Меню ограничивалось гречневыми блинчиками со всевозможными начинками, одним обязательным жарким равно несколькими десертами. Причем не без; готовкой управлялась моя особа сама, а Лиз обслуживала посетителей. Я назвала свое шантан «Сrêре Framboise» [23] объединение названию фирменного блюда — сладких блинчиков вместе с малиновой coulis [24] да моим домашним малиновым ликером — равным образом во душе посмеивалась, представляя, в чем дело? бы от ними всеми сделалось, если бы б узнали. Некоторые аж принялись хвалить мое ведомство «Chez Framboise», [25] равным образом сие меня веселило снова больше.

Тогда-то мужской элемент вновь стали получай меня поглядывать. Ну наравне же, за местным стандартам моя персона пока что стала барышня обеспеченная. Да да во конце концов ми было позднее только полсотни. К тому но равным образом кулинарка, да руководительница отменная. Некоторые даже, ей-ей, стали после мной приударять, одни — мужики подходящие, для примеру Жильбер Дюпрэ либо — либо Жан-Луи Лелассьян; правда, были равным образом лодыри, во вкусе Рамбер Лекос, желавшие, чтоб их аппетитно да за так кормили накануне конца жизни. Был середи ухажеров да Поль, очаровашка Поль Уриа, молчун из желто-табачными усами. Это все, конечно, интересах меня сполна было исключено. Не такая ваш покорнейший слуга дура, чтоб пьяный возьми их удочку. Слегка подзавело, правда, хотя моя персона устояла вне особых проблем. У меня было свое дело, племхоз моей матери; равным образом единаче воспоминания. Муж ми быть этом был бы ни ко чему. Больше моя персона далеко не смогла бы замалчивать свое сегодняшнее имя, равным образом ажно кабы бы население деревни равным образом простили ми мое родство, они отнюдь не простили бы пятилетнего обмана. Потому ваш покорнейший слуга во всех отношениях отвечала отказом, кому вежливым, кому посмелее, приближенно в чем дело? женихи сперва-наперво меня посчитали безутешной вдовой, затем привередой, а после, годы спустя, сверх меры старой.

Я живу во Ле-Лавёз смотри уже резво десятеро лет. В последние высшая отметка автор этих строк стала кликать для себя побывать получай миг летних каникул Писташ со семейством. Смотрела, что вырастают внуки, по образу превращаются с смешных, большеглазых, нескладных карапузов во маленьких птах не без; ярким опереньем, как бы порхают во моем лугу равным образом до моему саду возьми невидимых крылышках. Писташ — замечательная дочь. Моя тайная взысканница Нуазетт значительнее пошла на меня: строптивая бестия, от такими но черными, равно как у меня, глазами, норов непокорный, взрывной. Я могла бы ее удержать, — наверно, хватит за глаза было одного слова, улыбки, — только все никак не удержала, может, с страха, который недалеко вместе с ней превращусь на собственную мать. Письма Нуазетт скупые равно вежливые. Ее сводный оказался неудачным. Работает официанткой во ночном кафушка на Монреале. Денег через меня неграмотный принимает. Писташ такая, экой могла бы заделаться Ренетт: пухленькая, доверчивая, мягкая из детьми равным образом готовая смело их защищать, не без; мягкими каштановыми кудрями, со глазами зелеными, во вкусе орех, во гордость которого названа. Благодаря ей равным образом ее деткам вот ми оживает лучшее, что такое? осталось через детства.

С внуками мы ещё научилась фигурировать матерью, пеку им блинчики равно готовлю плотные, приправленные травами яблочные колбаски. Варю им конфитюр с инжира, зеленых помидоров, вишен да сливы-венгерки. Позволяю выступать от маленькими проказливыми бурыми козочками, питать их остатками пирогов равным образом морковкой. Мы вкупе кормим кур, гладим влажные носы наших пони, собираем кроликам щавель. Я показываю внукам реку, учу рейсировать ко песчаным отмелям. С замирающим сердцем твержу об разных опасностях — относительно змеях, подводных корягах, водоворотах, зыбучем песке, — беру вместе с них термин никогда, ни из-за ась? поодаль никак не заплывать. Вожу их ради реку во лес, показываю цвет грибные места, рассказываю, в духе отличить ложную лисичку с съедобной, учу комплектовать кисловатую дикую чернику середи подлеска. Таким достоит было состоять допубертатность моих дочерей. Вместо сего у них был Кот-д"Армор, дальше наша сестра некогда жили со Эрве, — открытые ветрам берега, сосновые сооружение равным образом каменные, вместе с шиферными крышами домики. Я старалась, клянусь, присутствовать им хорошей матерью, хотя однако период чувствовала, сколько почему-то ми безграмотный хватает. Теперь понимаю: безвыгодный хватало сего дома, этой фермы, сих полей, этой сонной, отдающей затхлостью Луары у Ле-Лавёз. Вот зачем хотела бы автор этих строк интересах них. А со своими внуками ваш покорнейший слуга азы совершенно не без; самого начала. Балуя их, автор этих строк тешила себя.

Мне руки чешутся думать, который равным образом родимая моя около подобный внутренние резервы поступала бы беспричинно же. Представляю себя ее кроткой бабушкой равно себя близко равно по образу аз многогрешный ей выговариваю: «Слушай, мать, твоя милость чай портишь ми детей!» — а она, упрямица, слушает да подмигивает, равно сейчас такое ми сделано неграмотный чем нечистый дух не шутит немыслимым, что раньше. Хотя, наверно, мы придумываю: может, симпатия равным образом на самом деле была такой, какой-либо ваш покорный слуга ее помню, — непроницаемой, угрюмой, да для меня поглядывала колюче, не без; тайной досадой.

Она в жизни не невыгодный видала своих внуков, аж никак не знала касательно их существовании. Я сказала Эрве, что-нибудь мои шнурки умерли, а во подробности симпатия вовек никак не вдавался. Отец его был рыбак, матушка — маленькая, похожая возьми куропатку толстуха — торговала рыбой для рынке. Я натянула их всех сверху себя, что одолженное получи и распишись промежуток времени одеяло, понимая, сколько во сам соответственно себе хороший день-деньской придется сошвырнуть равным образом замерзать снова. Хороший был муж Эрве, спокойный, помимо острых углов, об него отнюдь не порежешься. Я его любила, далеко не жгуче, безграмотный отчаянно, как бы Томаса, так так-таки любила.

В 0975-м Эрве умер — его убило молнией, когда-когда они не без; отцом отправились нате вылавливание угрей, — ко моему горю пристал штурм неизбежности, самую малость родственно облегчению. Да, ми со мужем жилось неплохо. Но мое работа — моя житьё — безграмотный остановилось вовсе. Через один из половиной возраст моя персона вернулась на Ле-Лавёз вместе с чувством, будто бы просыпаюсь за долгого тяжкого сна.

Вам может выступить странным, который аз многогрешный столько планирование тянула, отнюдь не заглядывала во книга матери. Это было единственное, что-нибудь нагорело ми на наследство, — никак не считая перигёрского трюфеля, — да, парение высшая отметка моя особа на него около отнюдь не заглядывала. Я, понятно, многие рецепты помнила наизусть, да забегать во них малограмотный было нужды, да всё-таки же. Я аж неграмотный была получи оглашении завещания. Я аж никак не знаю, какого верно числа мамка умерла, и так по правилам скажу, идеже — на доме в целях престарелых на Витре, называется «La Gautraye», — ото самогон желудка. Она равно похоронена вслед за тем же, сверху местном кладбище; правда, автор этих строк ездила тама просто-напросто однажды. Ее яма у самой дальней стены, около не без; мусорными контейнерами. Надпись «Мирабель ДАРТИЖАН» равно даты. С легким изумлением ваш покорный слуга отметила, зачем матушка врала нам про своих лет.

По правде говоря, моя персона равно самоё никак не знаю, что-то особенно толкнуло меня предпринимать вслед ее альбом. Это стряслось во бульон лето, равно как моя особа приехала на Ле-Лавёз потом смерти Эрве. Стояла засуха, да Луара осела, наверно, для пару метров вверху обычного, оскалившись объединение берегам безобразными, пунктуально гнилые зубы, ссохшимися выступами. Выбеленные солнцем бледно-желтые, корявые истоки деревьев протянулись для воде, да мальцы играли середь них держи песчаной отмели, шлепая на лысую ногу в области грязным темным лужам, вороша палками разношерстный мусор, нанашиваемый течением. Вплоть перед этой поры автор этих строк избегала приниматься ради атлас с чувства непонятной вины, якобы подглядываю равно будто бы родимая резко войдет да застанет меня на пора раскрытия ее странных тайн. Честно говоря, ми далеко не нужны были ее тайны. Это по образу входишь ночным делом на комнату, идеже твои черепа занимаются любовью. Какой-то домашний речь говорил ми «не смей», равно необходимо было отшагать цифра лет, чтоб моя особа поняла: никак не визг матери — мои собственный.

Как пишущий эти строки сейчас сказала, многое изо ее записей автор рассоединить безвыгодный могла.

Язык многих записей — несколько через итальянского, а вместе с трудом произносимое — ваш покорный слуга видела в начальный раз да со временем нескольких неудачных попыток раскодировать вынуждена была сдаться. С рецептами на синих тож лиловых чернилах всегда обстояло нормально, только ее безумные каракули, стишки, рисунки, пометки сбочку были воочью лишены всякого смысла, больной последовательности на них аз многогрешный приметить отнюдь не смогла.

Сегодня видала Гийома Рамондэна. С новой деревянной ногой. Смеялся, в некоторых случаях бери него выпучилась Р.-К. Она спросила «не больно?», возлюбленный сказал, ась? счастливчик. Папаша чувяки тачает. Так днесь на смену испарения нужен просто-напросто нераздельно башмак, ха-ха, равно чтоб вальсировать, красавица, в обана доставление выходить безграмотный придется. Интересно, экой для наружность там, на подколотой штанине, его обрубок. Думаю, вроде недопеченный пудинг, связанный бечевкой. Кусаю губы, чтоб никак не расхохотаться.

Приписано архи поверхностно по-над рецептом сливочного пудинга. Мне ото таких коротких баек да с сего юмора делается безграмотный объединение себе.

В другом месте источник говорит что до деревьях так, можно представить сие люди: «Провела всю Морана рядом из Belle Yvonne; симпатия капли расхворалась с холода». Между тем имена собственных детей у матери около издревле появляются во сокращенном виде — Р.-К, Касс, Фра., — об отце но возлюбленная не выделяя частностей отнюдь не вспоминает. Никогда. Долго моя особа ломала голову: почему. Правда, у меня отнюдь не получалось разобрать, что такое? написано во других местах, тайных. Мой священник — близ всей малости, в чем дело? пишущий эти строки слыхала касательно нем, — в духе бы равным образом безвыгодный существовал.


0.

И тогда возникла сия летопись со статьей. Сама я, равно как ваша сестра понимаете, ее отнюдь не читала; симпатия появилась на одном с журналов, идеже по части еде пишут на правах по отношению модном развлечении — «В этом сезоне, милочка, всегда едят кускус, сие просто-таки de rigueur» . [26] А чтобы меня хлеб — сие пища, празднование чувств, кропотливо создаваемая быстролетность, — по-видимому фейерверка, работа основательный, а невыгодный требующий серьезного отношения. Нет, исключительно невыгодный искусство, боженька упаси: со одного конца вошло, помощью другой породы вышло. Словом, появилась на нераздельно превосходный число сочинение во одном изо сих модных журнальчиков. «Путешествия по мнению Луаре», самую малость словно того; славящиеся своей кухней рестораны бери пути ко побережью. Я равно его самого запомнила: исхудалый такой, низенький, со с лица во салфетке возит солонку равным образом перечницу, получай коленке на блокнотик строчит. Отведал моей paёlla antfflaise, [27] запил моим cidre bouché [28] да завершил стаканчиком liqueur framboise [29] напоследок.

Закидал меня вопросами касательно рецептов, пожелал вышарить кухню да сад, восхищался, когда-никогда показала ему личный погреб, идеже у меня армия со terrines, [30] консервированными плодами да душистыми маслами — ореховым, розмариновым, трюфельным — равно всякими ароматическими уксусами: малиновым, лавандовым, яблочным. Спросил, идеже моя персона обучалась, да аж слыхать огорчился, от случая к случаю ваш покорный слуга рассмеялась во ответ.

Может, аз многогрешный болтала слишком много. Но, знаете ли, льстит было. Давала ему того попробовать, сего. Ломтик rillettes, [31] вновь кусочек своей saucisson sec. [32] Дала набраться своей грушовки, праздник самой poiré, [33] зачем мамаша как правило делала во октябре с груш-падалиц, в отдельных случаях они уж начинали шататься получи жаркой земле да были до самого такого склада степени облеплены осами, что-то приходилось покупать их деревянными щипцами. Показала покинутый ми матерью трюфель, серьезно впечатанный во масло, равно как мушка на янтарь, веселилась подле виде его выпученных через изумления глаз.

— Вы представляете, почем целесообразно буква штука? — спросил он.

Что говорить, его забота тешило ми самолюбие. Может, сие с одиночества; попросту обрадовалась случаю побазарить от сим малым, опять-таки симпатия говорил со мной получи понятном языке, сумел, отведав terrine, указать травы, какие тама вошли, назвал меня сокровищем во этой глуши, сказал, что такое? со моей стороны прозябать на ней преступление. Возможно, автор чуть-чуть размечталась. Надо было своевременно соображать.

Через пару месяцев появилась статья. Кто-то ми ее занес, вырвав с журнала. С фотографией моей crêperie да парочкой других снимков.

«Тот, кто такой едет во Анже во поисках истинной пищи про гурманов, был способным бы прямиком обратиться во привлекательный кафе „Aux Délices Dessanges“. Но во этом случае дьявол будет упустит одну с самых восхитительных моих находок на путешествии соответственно Луаре…»

Я увлеченно припоминала, отнюдь не говорила ли моя персона ему насчет Янника.

«За непритязательным фасадом обычного сельского домика прячется истинное кулинарное чудо…»

Дальше шла всякая нелепица по поводу «деревенских традиций, на которые вдохнул новую общежитие зиждительный мудрец этой женщины».

Жадно, не без; нарастающим страхом пишущий эти строки скользила взглядом объединение странице во предчувствии неизбежного. Одно отмечание имени «Дартижан» — да целое мои старания равно записки полетят на тартарары.

Вам может показаться, ась? пишущий эти строки преувеличиваю. Ничуть. В Ле-Лавёз впредь до этих пор помнят войну. Остались такие, который равно по части текущий праздник отнюдь не общается дружок не без; другом. Дениз Муриак вместе с Люсиль Дюпрэ, Жан-Мари Бонэ от Коленом Брассо. Вспомним, на правах пару планирование отдавать возьми чердаке обнаружили оказавшуюся после этого один старуху. Родители во 0945-м посадили держи защелка собственную дочь, обнаружив, аюшки? возлюбленная якшалась из фашистами. Ей было шестнадцать. Через полсотни лет, когда-никогда папаша напоследках помер, ее извлекли оттуда, дряхлую, безумную.

Ну а вроде касательно тех стариков — иным поуже полет восемьдесят, девяносто, — которых упекли вслед военные преступления? Вот они: старые, слепые, больные, слабоумная улыбочка, отсутствующий, ни бе ни ме ни кукареку взгляд. Невозможно представить, почто во время оно да они были молоды. Невозможно вообразить, какие кровавые записки гнездятся на сих ветхих, никак не соображающих черепушках. Разбей рог — предмет навек ускользнет. Всякому преступлению своя жизнь, свое оправдание.

«По странному совпадению дачевладелица „Сгêре Framboise“ мадемуазель Франсуаз Симон нельзя не родственницей владельцам „Aux Délices Dessanges“…»

У меня перехватило дыхание. Словно карминовый комок застрял во горле, автор этих строк негаданность почувствовала, что-нибудь тону, сколько наказание речонка чешется меня держи дно, языки пламени объяли глотку, лижут легкие.

«…нашей любимицы Лоры Дессанж! Удивительно, в чем дело? ей вплоть до этих пор далеко не посчастливилось изведать секреты своей двоюродной бабки. Я, например, жестко предпочту непритязательную притягательность „Сгёре Framboise“ любому изысканному — хотя постоянно а заурядному! — деликатесу Лоры».

Я перевела дыхание. Не внучатый племянник. Племянница. Разоблачение неграмотный состоялось.


Я твердо обещала себе, что такое? свыше подобных глупостей безвыгодный допущу, ни языкоблудие пуще всяким кулинарным писакам. Через неделю явился со расспросами моменталист с очередного парижского журнала, хотя аз многогрешный безвыгодный стала со ним разговаривать. Приходили переписка не без; просьбами встретиться, автор этих строк оставляла их лишенный чего ответа. Какой-то барон прессы на письме предложил переиздать книгу рецептов. Теперь во «Сгêре Framboise» стали проведывать народонаселение Анже, туристы, элегантная посетители на сияющих новеньких авто. Я десятками заворачивала их обратно. Хватит не без; меня моих постоянных клиентов да моих десяти-пятнадцати столиков; сверх меры большую ораву ми безвыгодный вместить.

Я из всех сил старалась далеко не обеззубеть присутствия духа. Отказывалась получать предварительные заказы. На тротуаре выстраивалась очередь. Пришлось снять до данный поры одну официантку, хотя целое а непрошеных гостей пишущий эти строки отваживала. Даже если оный недомерок писатель вернулся, чтоб уговорить, убедить меня, моя особа равно хлопать ушами его далеко не стала. Нет, безвыгодный позволю истощить мои рецепты во его колонке. Нет, ни по отношению какой-никакой книге никак не может бытийствовать равным образом речи. Никаких снимков. «Сгêре Framboise» останется, наравне прежде, сельским кафе.

Я знала: если бы сумею промучиться хватает долго, они через меня отстанут. Но непоправимое ранее случилось. Теперь Лора от Янником узнали, идеже меня найти.

Должно быть, им сказал Кассис. Он поселился на квартирке рядом через центра Анже и, даже переписка отмечать ни в жизнь никак не любил, срок с времени ми пописывал. Все расхваливал достижения своей знаменитой невестушки равным образом расчудесного сынка. Вот позднее праздник статьи равно шума, каковой поднялся, те равно надумали умереть и неграмотный встать зачем бы так ни следственно меня разыскать. В качестве бесплатного приложения прихватили вместе с с лица Кассиса. Вероятно, рассчитывали, что-нибудь ты да я не без; ним, увидевшись минуя столько лет, при всем присутствие том расчувствуемся, а взять бельма ревматика Кассиса равным образом слезились по-стариковски жалобно, мои неуклонно оставались сухими. В нем примерно ни аза отнюдь не осталось через того старшего брата, из которым столько было связано; симпатия раздобрел, памятные наружность расплылись, личико утратило вчера выражение, украшение лица побагровел, щеки, на правах растрескавшейся глазурью, покрылись изломанной сеткой сосудов, лыба подрагивала. Прежнее — в некоторых случаях на моих восторженных глазах мои старший братец был герой, умевший до этого времени нате свете, он горазд уместиться для самое высокое дерево, отстаивать от дикими пчелами, ради оторвать их мед, перебраться Луару напротив равно во самом широком месте — уступило луг легкому ностальгическому, безвыгодный минуя легкой жалости чувству. Что поделаешь, столько парение прошло. Толстяк во дверях был ми об эту пору инородный человек.

Сперва они вели себя прилично. Ни по части нежели безграмотный расспрашивали. Проявляли заботу о мне, одинокой женщине, дарили подарки: кашеварный комбайн, — изумившись, что-нибудь у меня поперед этих пор нет; зимнее пальто, радиоприемник, предложили куда-нибудь свозить. Однажды хоть пригласили на особенный здание — громадный, как бы амбар, столики подина стукко от клетчатыми скатертями, неоновые надписи; высушенные морские звезды да ясно раскрашенные пластиковые крабы, равным образом совершенно сие на рыбацких сетях, развешанных сообразно стенам. Я отчего-то растерянно вставила касательно всей этой обстановки.

— Конечно, мамуся, это, зачем называется, китч, — предупредительно пояснила Лора, похлопывая меня до руке. — Вам, понятно, сие никак не через силу в соответствии с вкусу, хотя поверьте, во Париже сие пугающе модно.

Она улыбнулась, выставив домашние зубы. Они у нее куда белые, архи крупные, а растительность — цвета свежей паприки. Они от Янником то и дело касались рукой товарищ дружки равным образом целовались получи людях. Признаюсь, ми было аж раз как-то неловко. Еда у них… ну, скажем, современная. Тут моя особа им безграмотный судья. Какой-то гаспачо от жиденькой заправкой, горка мелких овощей, вырезанных розочками. Может, кудреватый обряд идеже да попадался, только во основном переросшие листья обыкновенного, редиска равно морковь всякими фигурками. Потом отрывок хека — должна сказать, кусочек неплохой, всего лишь маленький, — вместе с белым винным соусом шалот да листиком мяты поверху, комик его знает зачем. После подали кусочек торта от грушами, поплесканный шоколадным соусом, осыпанный сахарной равно шоколадной стружкой. Украдкой заглянув во меню, пишущий эти строки обнаружила в дальнейшем сплошное самовосхваление, во вкусе например: «пралине изо леденцов-ассорти бери аппетитнейшем, тончайшем, равно как вафля, слое теста, из густым слоем темного шоколада за краю равно вместе с пикантным абрикосовым соусом». Я было решила, примерно сие безыскусно былой флорентин, а то, сколько принесли, оказалось размером малограмотный значительнее пятифранковой монетки. Можно подумать, Монюка умышленно снес сие чудо природы со много бери землю, чтоб полюбопытствовать, в духе они на этом месте его распишут. Но цены! Раз на пяточек любимее мои самого дорогого меню, равным образом сие отнюдь не считая вина. Я, понятно, малограмотный платила. Но начатки подозревать, аюшки? ради всегда сие внезапное ублажение мне, в эту пору туманно как, так оплачивать придется.

И наравне на воду глядела. Через двушник месяца грянуло на певом месте предложение. Тысяча франков, коли ваш покорнейший слуга выдам им вывод своей paёlla antillaise равно позволю запустить ее на их меню. Paёlla antillaise Мамуси Фрамбуаз — что-то около ее обозвал Жюль Лемаршан на июльском номере журнала «Hôte & Cuisine» из-за 0991 год. Сначала моя персона решила, зачем сие шутка. «Своеобразное набор свежих морепродуктов во изысканном сочетании вместе с зелеными бананами, ананасом, мускателем равно шафрановым рисом». Я расхохоталась. Неужто им своих рецептов мало?

— Не смейся, мамуся! — почти не срыву оборвал меня Янник, наставив возьми меня символически ли малограмотный впритычку домашние черные глаза. — Уверяю, я не без; Лорой будем тебе жуть признательны. — Он обильно улыбнулся закачаешься целый рот. — Ну же, безграмотный скромничай, мамуся!

Это «мамуся» удовольствие маленькое меня резануло. Лора голой прохладной рукой обвила мои плечи:

— Я позабочусь, дабы всё-таки знали, что такое? таковой руководство — ваш!

Я уступила. Вообще-то пишущий эти строки невыгодный насупротив сообщать за секрету своими рецептами; на конце концов, да этак уж раздала шабаш жителям Ле-Лавёз. Пусть берут paёlla antillaise безвозмездно, равно пока что кое-что, даже если беспричинно хочется, так со условием, в чем дело? несчастный «Мамуси Фрамбуаз» во карта отнюдь не упомянут. Я оставляла себя лазейку. Нельзя было чрезвычайно засвечиваться.

Они стремительно, примерно отнюдь не споря, согласились возьми мои условия, только сквозь три недели способ «Раёllа antillaise Мамуси Фрамбуаз» появился во «Hôte & Cuisine» во сопровождении фонтанирующей статейки Лоры Дессанж. «Надеюсь, на ближайшем будущем смогу порадовать вам новыми рецептами сельской кухни Мамуси Фрамбуаз, — обнадеживала возлюбленная читателей. — А доколе ваш брат сможете признать достоинства их в соответствии с достоинству на „Аux Délices Dessanges“, рю -де Ромарэн, Анже».

Видно, отнюдь не ожидали, что-нибудь наказание попадется ми держи глаза. А может, невыгодный приняли мои сотрясение воздуха всерьез. Когда ваш покорный слуга их уличила, принялись извиняться, вроде дети, застигнутые врасплох. Уверяли, что-то мое амврозия имеет ошеломляющий победа равным образом ась? на ять бы организовать на их кадастр отдельную рубрику изделий Мамуси Фрамбуаз, заключить мои couscous a la provencale, [34] cassoulet trois haricots, [35] а в свой черед «Знаменитые Мамусины блинчики».

— Видишь ли, мамуся, — победно заявил Янник. — Вся очарование на том, ась? ото тебя вполне околесица безграмотный требуется. Будь самоё собой. Какая есть.

— Я бы могла провести на журнале колонку, — добавила Лора. — Скажем, «Советы Мамуси Фрамбуаз». Разумеется, вас записывать нуль малограмотный придется. Я сие сделаю из-за вас.

И одарила меня улыбкой, личиной ваш покорный слуга сикалка равным образом меня сим проймешь.

Снова они притащили от внешне Кассиса, да оный равно как всё-таки скалился, правда, порядком сконфуженно, как бы бы безвыгодный чрезмерно чувствуя себя на своей тарелке.

— Ведь автор этих строк вам предупредила, — мы архи старалась баять спокойно, так чтобы речь безвыгодный дрожал. — Я но сказала сразу. Не требуется ми этого. Не хочу во этом во всем участвовать.

Кассис стесненно взглянул получай меня равно молящим тоном произнес:

— Так фактически сие эдак нужно моему мальчику. Только подумай, какая сие на него реклама!

Янник, кашлянув, бурно вставил:

— Отец имеет на виду, зачем с сего нам по всем статьям полноте выгода. Если деятельность пойдет, сможем скрутиться вовсю. Будем торговать вареньице Мамуси Фрамбуаз, выпечка Мамуси Фрамбуаз. Ясное дело, ты, мамуся, получишь порядочный процент.

Я покачала головой:

— Вы невыгодный поняли, — произнесла автор этих строк отчетливо. — Мне никакая проспект малограмотный нужна. Мне отнюдь не нужен паршивый процент. Это по сию пору никак не для того меня.

Янник из Лорой переглянулись.

— И кабы вам думаете, а аз многогрешный вижу, ваш брат думаете особенно так, — сказала мы резко, — почто нормально обойдетесь да помимо мои согласия, как-никак вы исключительно равным образом нужно, что такое? наименование истинно фотография, в таком случае смотри что такое? мы вас скажу. Услышу, в чем дело? покамест хотя бы бы нераздельно с что-то около называемых рецептов Мамуси Фрамбуаз появится на этом или — или на каком другом журнале, вскорости звоню редактору. И продаю ему однако близкие рецепты. Нет, окаянный побери, отдам их ему после так!

Меня наряду из этим душили исступление равным образом страх, злоба страшно колотилось. Не идти бросаться бери меня, донька Мирабель Дартижан! Словом, смекнули они, который со мной шутки плохи. Было различимо соответственно их лицам.

Попытались было с опаской возразить:

— Мамуся…

— Не отважиться крестить меня мамусей!

— Дайте-ка ваш покорный слуга не без; ней поговорю…

Кассис вместе с трудом поднялся со стула. С годами возлюбленный как бы бы усох, постоянно на нем легохонько побрякло, на правах опавшее суфле. Даже ото слабого активность спирт больно сморщился.

— Пойдем на сад.

Мы сели получи поваленном дереве вблизи не без; высохшим колодцем, да ми показалось, якобы Кассис сверху моих глазах где-то по-китайски двоится, как бы достанет сволочь маску обрюзгшего старика, да симпатия опять достаточно таким, во вкусе прежде, полным сил, бесшабашным, безудержным.

— Зачем твоя милость так, Буаз? — сказал он. — Это через меня?

Я шаг за шаг покачала головой:

— К тебе сие невыгодный имеет отношения. К Яннику тоже. — Я мотнула головой на сторону дома. — Как видишь, ваш покорный слуга сумела ввергнуть на распорядок старую ферму.

Он повел плечами:

— Никогда никак не был способным схватить на толк, на хрен симпатия тебе. По мне, моя особа бы для ней никак не притронулся. И без дальних слов со страхом думаю, как бы твоя милость тутовник живешь.

И спирт вот так клюква возьми меня взглянул, пристально, аж раз как-то слишком. Улыбнулся:

— Хотя сие ахти во твоем духе. Ты, Буаз, завсегда была ее любимицей. Ты аж в настоящий момент стала держи нее похожа.

Я вскинула подбородок, нечутко бросила:

— Тебе безвыгодный удастся меня уболтать.

— Ну вот, твоя милость равно барабанить стала, на правах она. — В голосе Кассиса смешались ласка, вина, раздражение. — Буаз…

— Хоть черт-те где вынужден сберегать мнема в отношении ней! — вскинулась я. — Я знала, с тебя сего безграмотный дождешься.

Он растерянно развел руками:

— Но здесь, во Ле-Лавёз…

— Никто невыгодный догадывается, который я. Никто равно понятки никак не имеет. — Я нечаянно усмехнулась. — Сам знаешь, Кассис, старые перечницы всегда в одно лицо.

Он кивнул:

— Думаешь, «Мамуся Фрамбуаз» весь им откроет?

— Еще бы! Помолчали.

— Ты постоянно была отменной вруньей, — нетщательно бросил он. — И сие твоя милость также ото нее унаследовала. Умение скрытничать. Я видишь душа открытый. Он аж во всю ширь раскинул руки.

— Рада после тебя, — безучастно отозвалась я. Кассис, похоже, равно истинно в такой мере считал.

— Ты славная кулинарка. Надо спустить тебе должное. — Он взглянул при помощи мое плечо получай сад, в ветви деревьев, отяжелевшие перед тяжестью зреющих плодов. — Она была бы довольна. Если б узнала, на правах твоя милость здесь управляешься. Ты весь на нее, — не торопясь повторил Кассис, малограмотный в духе похвалу, что факт, из некоторой досадой, пусть даже страхом.

— Она ми свою книгу оставила, — сказала я. — Там рецепты. Ее альбом.

Он выпучился:

— Правда? Ну да, твоя милость ж у нее была любимица.

— Не пойму, благодаря тому твоя милость круглым счетом безустанно сие твердишь, — возмущенно сказала я. — Если у матери равным образом была любимица, в таком случае малограмотный я, Ренетт. Помнишь, как…

— Она хозяйка ми говорила, — сказал Кассис. — Сказала, ась? с нас троих всего твоя милость одна от мозгами, всего твоя милость по какой-то причине стоишь. «В этой маленькой хитрой мерзавке разок на десятеро в большинстве случаев ото меня, нежели во вам двоих, совместно взятых». Так возлюбленная сказала.

Похоже получай нее. В его словах прозвучал ее голос, приметный да острый, по образу стекло. Видно, возлюбленная бери него в то время разозлилась и, в качестве кого водится, разоралась. Лупила возлюбленная нас редко, да чесалка у нее был, боженька упаси!

Кассис повел бровями.

— Да, чисто беспричинно симпатия припечатала, — неслышно сказал он. — Сухо, едко, со странным выражением, как меня испытывала. Как мнимый ждала, зачем аз многогрешный получи и распишись сие скажу.

— Ну а ты?

Он пожал плечами:

— Понятно, разревелся. Мне равно десяти в этом случае неграмотный было.

Разревелся, ясное дело. В этом цельный Кассис. С виду — храбрый, в утробе гниловатый. Он точный сбегал изо дома, спал на лесу подина открытым небом либо — либо шалашик возьми дереве устраивал, знал, зачем мамка его пальцем невыгодный тронет. Втайне возлюбленная поощряла его выходки, они казались ей проявлением непокорности, своеволия. Я бы невыгодный заревела, ваш покорный слуга бы плюнула ей во лицо.

— Скажи, Кассис, — парадокс возникла внезапно, у меня хоть безотчётно захватило дух, — мать… Не помнишь, говорила симпатия по-итальянски? Или по-португальски? На каком-нибудь другом языке?

Кассис недоумевающе покачал головой.

— Ты уверен? Там на альбоме…

И моя особа рассказала ему оборона страницы бери непонятном языке, тайные страницы, которые у меня казаться безвыгодный получалось расшифровать.

— Покажи-ка.

Мы неразлучно стали перелистывать альбом, Кассис переворачивал ссохшиеся желтые листки без участия особого трепета. Я отметила, почто записей пальцами спирт далеко не касался, так в таком случае да профессия поглаживал фотографии, засушенные цветки, крыла бабочек, кусочки ткани, приклеенные ко страницам.

— Боже твоя милость мой, — произнес возлюбленный кой-как слышно. — Я да далеко не подозревал, аюшки? у нее может угадать несколько подобное. — Он поднял в меня глаза. — А говоришь, твоя милость далеко не любимица.

Его значительнее лишь заинтересовали рецепты. Казалось, пальцы, листая страницы, вновь обрели прежнюю ловкость.

— Tarte mirabelle aux amandes, [36] — шептал он. — Tourteau fromagé. [37] Clafoutis aux cerises rouges. [38] Я помню это, помню! — Голос его негаданность зазвучал молодо, как бы у прежнего Кассиса. — Здесь все, — сказал некто тихо. — Все.

Я показала ему непонятные записи.

Кассис вгляделся что есть мочи да против всякого чаяния рассмеялся.

— Какой а сие итальянский! Разве твоя милость безвыгодный помнишь, аюшки? это?

Видно, чрезвычайно смеху будет! ему показалось, некто напрямую трясся на хриплом хохоте. Даже уши, отвислые стариковские уши, дрожали у него, наравне поганки.

— Этот шлепалка папа придумал. Он его звал «нелини-былини». Не помнишь? Вечно получи и распишись нем разговаривал.

Я силилась вспомнить. Мне было семь, если спирт погиб. Хоть хоть сколько-нибудь требуется было остаться, говорила пишущий эти строки себе. Но осталось в такой мере мало. Все кануло во бездонную, жадную глотку пустоты. Если автор равным образом помню отца, в таком случае токмо моментами. Помню, равно как разило разрозненно да табаком его большое быль пальто. Помню иерусалимские артишоки, которые только лишь некто равным образом любил равно которые всегда пишущий сии строки должны были снедать разок во неделю. Помню, на правах ваш покорнейший слуга раз всадила себя во ладошку рыбодобывающий крючок, в кругу большим равно указательным пальцем, помню его руки, обхватившие меня, его голос: «Не дрейфь!» Помню его мурло за фотографиям, во всякое время коричневато-желтым. Из темных глубин памяти подплывает нечто далекое. Отец, смеясь, бормочет непонятное, Кассис хохочет, пишущий эти строки хохочу, безграмотный кардинально соображая, ась? здесь смешного, родимая сверху оный в один из дней грубо далеко, шабаш далеко, нас неграмотный слышит, — видно, у нее обычный ход важнейший боли, выше- непредвидённый праздник.

— Что-то припоминаю, — проговорила автор этих строк наконец.

И Кассис ми всегда объяснил. Язык перевернутых слогов, переиначенных слов, дурацкие приставки равным образом суффиксы. «Яни учохини нитъясобини» — Я хочу объяснить. «Кольтони нени заюн мукони» — Только никак не знаю кому.

Удивительно, а Кассиса, похоже, таинственные дневник матери оставили равнодушным. Он малограмотный сводил зеницы вместе с рецептов. Остального в качестве кого бы малограмотный существовало. Рецепты были для того него понятны, притягательны, знакомы получай вкус. Я чувствовала, что-нибудь ему безграмотный в области себя оттого, что-нибудь аз многогрешный рядом, зачем его пугает мое согласие из матерью.

— Вот бы Яннику сверху сии рецепты взглянуть, — вздохнул он.

— Не вздумай ему сказать! — отрезала я.

Я сейчас начатки смекать, сколько такое Янник. Чем в меньшей мере хорэ знать, тем лучше. Кассис повел плечами:

— Нет, аюшки? ты! Обещаю.

И автор ему поверила. Чем доказала, зачем положительно неграмотный что-то около похожа для мать, как бы симпатия утверждал. Я поверила ему — прости, Господи! — равным образом раньше ми казалось, сколько возлюбленный свое заверение держит. Янник из Лорой ко ми безграмотный совались, «Мамуся Фрамбуаз» свыше невыгодный возникала, а латона перекатилось во осень, притащившую после собою шушукающий количество изо сухих листьев.


0.

«Янник сказал, аюшки? видал ныне Матерую», — пишет она.

Вернулся во всю прыть к родным пенатам вместе с реки, ошалев через страха, бормочет что-то. Сломя голову бежал, ажно рыбу свою позабыл, неужели а мы его отчитала, который угробил миг зря. Глядит для меня приблизительно с убитым видом равным образом виновато, личиной в чем дело? выговорить хочет, а безвыгодный может. Может, сие у него со стыда. А умереть и безвыгодный встать ми приблизительно синь порох в середине да никак не шелохнется, окаменело. Сказать хоть сколько-нибудь надо, а зачем — малограмотный знаю. Все твердят, увидишь Матерую — жди беды, ну да у нас бед равным образом этак полно. Может, благодаря этому аз многогрешный такая, какая есть.

Я малограмотный спешила вчитываться во исходный альбом. Отчасти, наверно, изо страха наткнуться бери такое, в чем дело? безвыгодный желательно бы вспоминать. Отчасти потому, что-нибудь рассказывалось дальше сбивчиво, процессия событий перетасован спецухой да со знанием дела, так сказать умелым карточным фокусником. Я насилу помнила оный день, некоторый описывала мать, даже если в дальнейшем некто являлся ми нет слов сне. Она, примерно равным образом выводила старательно, а писала где-то мелко, аюшки? ежели аз многогрешный бесконечно засиживалась по-над альбомом, у меня точно раскалывалась голова. В этом мы равным образом пошла на нее. Отчетливо помню ее головные боли, которым сплошь и рядом предшествовали, по образу выражался Кассис, «выкрутасы». Говорил, что-то задним числом мой рождения боли у нее стали сильней. Он с нас самый старший, оттого возлюбленный помнит, какая возлюбленная когда-то была.


Под рецептом душистого сидра у матери написано:

Я до этих пор помню, в качестве кого это, в некоторых случаях однако светло. Когда ничто безграмотный раскололось. Так длилось какое-то время, доколь неграмотный родился К. Пытаюсь вспомнить, вроде сие — ранняя молодость. Твержу себе, неграмотный полагается было уезжать. Не желательно было повторяться во Ле-Лавёз. Я. пытается помочь. Но прежней любви ранее нет. Теперь дьявол меня побаивается, маловато ли ась? дозволяется с меня ожидать. Ему. Детям. Нет заедки во страдании, в чем дело? бы ни говорили люди. Оно лещадь заключение съедает все. Я. отнюдь не уходит про детей. Я должна оказываться ему благодарна. Вполне был в состоянии бы уйти, последняя вязальная игла в колеснице бы его безграмотный осудил. Ведь дьявол выходец с сих мест.

Она вовек да никому никак не жаловалась, терпела свою боль, сей поры хватало сил, позднее отлеживалась у себя на комнате следовать закрытыми ставнями, а ты да я совершенно на доме ступали тихо, крадучись, в качестве кого кошки. Примерно крата на полгода держи нее обрушивался попросту уничтожающий приступ, за а родимая безвыгодный могла оправиться от болезни сколько-нибудь дней. Однажды, эпизодически автор до этих пор была нисколько кроха, она, ступая ото колодца ко дому, потеряла осознание да рухнула лицом вниз напрямик держи ведро, многословие выплеснулась в пересохшую дорожку, соломенная шляпища съехала набок, морда открыт, остекленевший взгляд. Я одна собирала во огороде зелень. Сперва моя персона решила, что-то мамка умерла. Она лежала далеко не двигаясь, зев зиял черной дырой держи обтянутом желтой кожей лице. Шарики зрачков застыли. Я поставила корзинку равным образом медленно-медленно пошла ко ней.

Я шла, несильно спотыкаясь. Дорожка удивления достойно уплывала из-под ног, примерно автор этих строк нацепила чужие очки. Мать лежала держи боку. Одна стопа откинута во сторону, черная исподница чуть-чуть задралась, приоткрыв ногу во носке равным образом ботинке. Рот скопидомно раскрыт. Я безграмотный чувствовала ни малейшей тревоги.

Она умерла, сказала ваш покорнейший слуга себе. И внахлест из этой мыслью явилось странное равно до этакий степени мощное чувство, ась? сверху момент мы растерялась. Яркий равно стремительный, в качестве кого колонна кометы, упоение обжег около мышками, перевернулся на животе, вроде блинчик для сковородке. Ужас, горе, сбивание — их на себя я, получай удивление, безвыгодный испытывала. Вместо сего во голове паляще полыхнуло злорадным фейерверком. Я придурковато смотрела возьми распростертое органон матери от облегчением, надеждой да отвратительной, гнусной радостью.


Тот сладкий-пресладкий сок…
Внутри, как бы лед,
в качестве кого камень.

Вижу, вижу. Я да невыгодный надеюсь, в чем дело? ваш брат поймете ведь мое состояние. Мне самой наверное оно чудовищным, нет-нет да и автор вспоминаю, да автор этих строк спрашиваю себя, отнюдь не стоит на повестке дня ли сие искажение истины памяти. Конечно, пишущий эти строки тогда, веселей всего, испытала шок. От шока от человеком происходит в некоторой степени необъяснимое. Особенно не без; детьми. В первую кортеж от детьми, от зашоренными детьми, не без; варварами на душе, какими я были тогда. В своем замкнутом, безумном мирке в среде Наблюдательным Пунктом равно рекой, идеже Стоячие Камни высились дозором надо нашими тайными обрядами. Но мы поистине испытывала радость.

Я стояла надо матерью. Мертвые бельма смотрели нате меня невыгодный мигая. Я раздумывала, малограмотный сопроводить ли их. Было нечто пугающее во этом округло-рыбьем взгляде, равно как у Матерой на оный день, рано или поздно автор едва прибила ее ко столбу. На губах поблескивала ниточкой слюна. Я придвинулась ближе.

Ее связи дернулась, ухватила меня после лодыжку. Не мертвая, нет; выжидает, иллюминаторы горят зло, осмысленно. Губы больно напряглись, возникли слова, четкие равно ясные, в духе стекло. Я зажмурилась, чтоб никак не закричать.

— Слушай… Принеси мою палку. — Голос резкий, металлический. — Давай. В кухне. Быстро.

Я, остолбенев, смотрела держи нее, ее блат все еще сжимала мою лодыжку.

— Поняла утром: накатывает, — роняла симпатия плоско слова. — Знала: сильно прихватит. Увидела половину циферблата. Апельсином запахло. Палку неси. Помоги.

— Я думала, твоя милость умрешь. — Мой голос, в духе равно ее, прозвучал жутковато. — Думала, твоя милость умерла.

Уголок рта дернулся, симпатия издала медленный прикрякивающий звук, во котором моя особа угадала смех. С сим звуком во ушах ваш покорный слуга понеслась на кухню, отыскала палку — грузкий посох изо переплетшихся ветвей боярышника, возлюбленная им подцепляла высокие ветки плодовых деревьев, — принесла матери. Она сейчас привстала получай колени, упираясь во землю ладонями. Время с времени резко, с нетерпением встряхивала головой, предлогом отгоняла ос.

— Ладно. — Голос был вязкий, в духе лже- у нее хлебало плен глины. — Теперь уйди. Скажи отцу. Я… я… ко себя пойду.

И диким резко не без; через палки поднявшись получай ноги, она, шатаясь равным образом с последних сил стараясь соблюдать прямо, рявкнула:

— Кому сказала — уходить пошла!

И опираясь нате палку, нескладно стукнула меня рукой плашмя, с грехом пополам быть этом малограмотный упав. Я кинулась пробегать равно обернулась лишь тогда, рано или поздно унеслась подальше через ее ярости, нырнула по-под кусты красной смородины равным образом смотрела, как бы мамаша ковыляет ко дому, петляя ногами в области пыльной дорожке.

Это было мое на певом месте памятное свалка от недугом моей матери. Потом, рано или поздно возлюбленная лежала на темноте, папа объяснил, присутствие нежели тута отрезок времени равно апельсины. Из его рассказа да мы вместе с тобой маловато что-нибудь поняли. У матери, выдержано разъяснял он, случаются сильные приступы равно в такой мере невыносимо время через времени болит голова, что, бывает, возлюбленная самоё безграмотный ведает, сколько творит. Знаете, ась? такое чревный удар? Все наравне во тумане, наравне будто бы безграмотный от тобой, предметы надвигаются, звуки становятся громче. Мы непонимающе уставились получи и распишись отца. Только, наверно, девятилетний Кассис, некоторый был в отцы годится меня для аж четверка года, в некоторой степени понял.

— Натворит чего-нибудь, — рассказывал отец, — а по прошествии далеко не помнит, вроде равно что. И совершенно ото сих сильных приступов.

Притихнув, пишущий сии строки вот всё-таки зенки глядели бери отца. Сильные приступы.

В моем детском сознании сии сотрясение воздуха слились со сказками относительно злых ведьм. Про расписной домик. Диких лебедей. Я представляла себе, что матушка лежит дальше во темноте от открытыми глазами равным образом странные плетение словес ужами сползают у нее со губ. Мне казалось, мнимый возлюбленная видит насквозь стену, как бы видит меня, видит чисто да исходит близ этом леденящим душу, зловещим хохотом. Бывало, отец, рано или поздно получай матка нападали сильные приступы, спал на кухне возьми стуле. А крат заутро я проснулись равным образом увидели, сколько симпатия достаточно внаклонку почти кухонным краном, а кипяток весь красная с крови. Сказал — ушиб голову. По-дурацки, нечаянно. Но у меня накануне этих пор накануне глазами отлично алой менструация бери чистой плитке пола. На столе валялось полено. На нем также была кровь.

— А нас симпатия отнюдь не прибьет, а, пап?

Мгновение некто смотрел в меня. Секунды две, далеко не больше. По его глазам моя персона поняла: прикидывал, ась? допускается сказать, ась? нельзя.

Отец улыбнулся.

— Ну что-то ты, маленькая! — «Вот глупышка!» — говорила улыбка. — Да ни ради что такое? бери свете!

И некто обхватил меня обеими руками, равным образом моя особа почувствовала зловоние табака, равно моли, равно вкусный пахучесть застарелого пота. Но отроду далеко не забуду его замешательство, его оценивающий взгляд. Отец молчал равным образом взвешивал. Соображал оборона себя, бездна ли не возбраняется нам раскрыть. Возможно, рассудил, который горячиться некуда, короче время: до этих пор успеет рассказать, объяснить, эпизодически наша сестра подрастем.

Потом, сверху следующую ночь, пишущий эти строки слышала, во вкусе с родительской спальни доносятся крики, набат разбитого стекла. Проснувшись безвременно утром, мы обнаружила, сколько папа всю Нокс провел на кухне. Мать проснулась поздно, только на веселом — до чего ей было привычно — настроении, напевала как бы непонятное себя по-под нос, помешивая деньги яйца во круглой медной сковородке; вынула с фартучного кармана, протянула ми пригоршню желтых слив. Смутившись, моя особа спросила, малограмотный итак ли ей лучше. Она непонимающе взглянула; рыло белое, без участия выражения, во вкусе чистая тарелка. Пробравшись в дальнейшем во ее комнату, Я видала, равно как священник заклеивает вощеной бумагой разбитое окно. Под ногами валялись осколки оконного стекла равно снова с каминных часов, которые лежали опрокинутые бери дощатом полу.

Красный след алел в обоях, по прямой надо изголовьем, автор этих строк вместе с каким-то непонятным восторгом глядела возьми него, далеко не отрываясь. Явственно точками выделялись отпечатки пяти распластанных пальцев, кляксой — ладонь. Когда пишущий эти строки заглянула на комнату вследствие пару часов, барбет была оттерта дочиста, округ целое было прибрано. Ни мать, ни зачинатель ни одним словом никак не обмолвились об том, зачем произошло, в духе лже- ни аза равным образом отнюдь не было. Но позже сего случая батька велел нам закладывать для ночка дверка во детскую да сытно задраивал ставни, как опасался, якобы кое-что может для нам вломиться.


0.

Когда погиб отец, не в шутку моя особа далеко не переживала. Ища во себя печаль, чуть натыкалась в утробе сверху вещь твердое, как бы вишневая косточка. Пыталась заронить себе, что-нибудь ввек лишше никак не увижу его лица, однако его внешний облик сейчас равно не принимая во внимание того стерлись во памяти. Он стал про меня чем-то так сказать иконы, что пластмассовая догу закатившего для небу шары святого; получи и распишись кителе с чувством сияли пуговицы. Пыталась помыслить его так мертвым для край битвы, в таком случае промеж останков во общей могиле, так на момент, когда-никогда осколки разорвавшейся мины бьют его по прямой на лицо. Воображала всякие ужасы, да они, в духе ночные кошмары, безвыгодный были натуральными. Кассис переживал острей. Узнав об смерти отца, симпатия сбежал с на дому равно вследствие двум дня вернулся измученный, голодный, целый распухлый через комариных укусов. Видно, спал подо открытым небом грубо держи книжка берегу Луары, затем нить уходят во болота. Кажется, у него возникла шальная представление полить ручьем воевать, же спирт безграмотный дошел, заблудился, нескончаемо кружил соответственно лесу, ноне паки малограмотный вышел для Луаре. Пытался как бы насочинять, выдумывал всякие приключения, только меня отнюдь не проведешь.

После того симпатия стал отбивать нападки из мальчишками равным образом непрестанно являлся восвояси на разорванной одежде равно не без; запекшейся лещадь ногтями кровью. Часами бродил за лесу один. По отцу симпатия сырость отнюдь не лил, сие было внизу его достоинства, хоть взъелся бери Филиппа Уриа, если оный попытался произнести ему хоть сколько-нибудь утешительное. Ренетт же, напротив, похоже, нравилось, почто со смертью отца симпатия оказалась на центре всеобщего внимания. Ее повсюду приглашали, дарили подарки, гладили в области головке, в некоторых случаях встречали на деревне. В деревенском кафе-бар наше — равным образом нашей матери — будущность обсуждалось вполголоса, участливо. Сестра умела на потребный час давать слезу, научилась сиротски-бодренько улыбаться, после что-то имела дары да репутацию самого чувствительного существа изумительный по всем статьям нашем семействе.

После смерти отца мама относительно нем ввек никак не вспоминала. Как якобы папаша никогда в жизни вместе с нами да никак не жил. Хозяйство управлялось да безо него, аж вместе с большим успехом, нежели быть нем. Мы выкопали сколько-нибудь грядок иерусалимских артишоков, которые, сверх того него, ни одна душа малограмотный любил, возмещение них посадили спаржу равно лиловую брокколи, равно они покачивались, перешептываясь не без; ветром. Мне стали грезиться дурные сны, например: как автор лежу перед землей, гнию да задыхаюсь через запаха собственной гнили. Или: тону на Луаре равно чувствую, как бы тимение не без; речного дна наползает сверху мое утопленное тело, аз многогрешный тяну щипанцы вслед за помощью, же на поверку — окрест меня сотни других мертвецов; они, ровно качаемые подводным течением, плывут, наталкиваясь побратанец нате дружку, кто именно целый, кто именно во кусках, стертые лица, диаграмма улыбка перекошенных челюстей, мертвые закатившиеся белки застыли во зазывном приветствии. После сих снов автор этих строк просыпалась на холодном поту, от криком, однако матка ни разу ко ми далеко не подошла. Вместо нее подходили Кассис равно Рен-Клод, при случае во сердцах, эпизодически со лаской. Иногда ущипнут, пригрозят раздраженным шепотом. Иногда возьмут бери руки, станут укачивать, чтоб моя особа по новой уснула. Бывало, Кассис рассказывал лунными ночами всякие истории, равно пишущий сии строки со Рен-Клод слушали от раскрытым ртом. Это были сказки для великанов да ведьм, оборона розы, пожиравшие людей, оборона горы, оборона драконов, принимавших человеческий облик. Да, на те годы Кассис был бесподобный рассказчик, да хоть, случалось, симпатия вредничал да почасту издевался по-над моими ночными кошмарами, моя персона впредь до этих пор помню да его истории, да его горящие глаза.


0.

После смерти отца автор понемногу научились, наравне да он, читать возникновение сильных приступов нашей матери. Когда получай нее находило, возлюбленная начинала когда-то удивления достойно говорить, равным образом видно, у нее ломило виски, поелику ась? симпатия зачастую равно с нетерпением подергивала головой. Бывало, потянется ради чем-то — ради ложкой либо — либо после ножом — да промахнется, хлопает неосознанно рукой по мнению столу тож краю умывальника, хоть твоя милость зачем хочешь далеко не нащупает. Или спросит: «Который час?» — даже если даже если огромные круглые кухонные богослужение напрямик у нее на пороге глазами. И как бы постоянно во такие моменты — одиночный да оный а резкий, тёмный вопрос: «Что, неизвестно кто во землянка лима приволок?»

Мы в молчании мотали головой. Апельсины были редкостью; узнать их нам удавалось нечасто. Иногда их продавали получи рынке на Анже — пухлые, испанские, со великий писатель земли русской бугристой кожурой либо — либо красноватые, южные, не без; паче тонкой шкуркой, разрежешь — обнажится лиловатая, от содранной пленкой мякоть. Мать век шарахалась через сих лотков, мнимый ото одного вида апельсина ее тошнило. Раз, если одна сердобольная соломщица дала нам держи всех сам апельсин, мамка далеко не пустила нас во дом, все еще наша сестра тщательно далеко не вымыли грабки равно рот, малограмотный выскребли около ногтями равно малограмотный протерли кисти лимонным бальзамом из лавандой. Даже равно по прошествии сего возлюбленная утверждала, как бы с нас слабит апельсинным маслом, равным образом двушник дня держала окна раскрытыми, так чтобы аромат насквозь выветрился. Конечно же, рядом подходе сильных приступов апельсины ей несложно чудились. Запах апельсина вызывал у матери мигрень, да возлюбленная целыми век лежала во темноте, положив держи харя платок, послюненный лавандовым маслом, держа почти бочком спасительные таблетки. Как ваш покорный слуга узнала впоследствии, сие был морфий.

Мать вовек околесица далеко не объясняла. Все нужное ты да я узнавали изо собственных наблюдений. Почувствовав подлет приступа мигрени, симпатия несложно лишенный чего всяких объяснений уходила для себя на комнату, предоставляя нас самим себе. Вот да выходило, что такое? ради нас ее приступы были сущим праздником — растягивавшимся с двух часов впредь до целого дня, а так равным образом двух, — равно автор были вольны да свободны на правах птицы. Для нас сие были самые расчудесные дни, да бесконечно хотелось, так чтобы дозволительно было приблизительно проживать целую вечность: мыться на Луаре не в таком случае — не то искать раков получи и распишись мелководье, брести в области лесу, вплоть до одури натачиваться вишнями, сливами другими словами незрелым крыжовником, регулировать битвы, пуляя наперсник во дружку картошкой, равным образом увешивать Стоячие Камни трофеями наших смелых вылазок.

Стоячие Камни было то, что-то осталось с старого мола, уж вместе с давних пор снесенного течением. Из воды торчали высшая оценка каменных столбов, хорошо длинных, единолично короткий. Сбоку у каждого был крюк, капавший ржавыми слезами получай покусанный вплавь камень, на фолиант месте, идеже первоначально крепились доски. Именно получай сии крюки автор подвешивали домашние трофеи — дикарские гирлянды изо рыбьих голов равным образом цветов равно сызнова всякие секретные знаки, составленные изо волшебных камешков равно выуженных изо воды фигурных деревяшек. Последний бревно по-серьезному утопал во воде на часть месте, идеже направление было особенно быстрым, равно то есть со временем пишущий сии строки прятали нестандартный Сундук Сокровищ. Это была завернутая во клеенку консервная мель от чередой на качестве грузила. К оковы была привязана веревка, на свою хвост обвязанная вкруг столба, какой да мы не без; тобой окрестили Сокровищным. Чтобы отхватить наши сокровища, потребно было на первых порах оплыть накануне последнего столба — который требовало определенной сноровки, — затем, одной рукой держась вслед столб, протянуть с воды затопленный Сундук Сокровищ, сбросить из оковы да из ним ехать наоборот для берегу. Считалось, что-то исключительно Кассис был получай такое способен. Наше «сокровище» на целом состояло с предметов, возьми которые безграмотный позарился бы ни сам по мнению себе взрослый. Игрушечные пистолеты, жвачка, интересах сохранности завернутая во вощеную бумажку, ячменный сосучка бери палочке, пара-тройка сигарет, медяшки во потрепанном кошельке, фотографии артисток — последние, в качестве кого равно сигареты, принадлежали Кассису — да малость журналов на яркой обложке, на основном бульварного свойства.

Иногда от нами, во вкусе выражался Кассис, «на промысел» ходил да Поль Уриа, так до нитки на наши тайны автор сих строк его далеко не посвящали. Мне Поль нравился. Его батюшка торговал рыболовными принадлежностями нате анжейском шоссе; мать, чтоб поставить в рамки и концы в воду от концами, чинила людям одежду. Он был единственным в сопливом возрасте у родителей, которым годился веселей умереть и отнюдь не встать внуки, равно во основном жил лично соответственно себе, сам сообразно себе ото них. Мне в рассуждении подобный жизни не запрещается было только лишь мечтать. Летом симпатия целое ночи повторно шатался сообразно лесам, да родителей сие ни на волос никак не волновало. Умел откапывать грибницы во лесу равным образом свершать свистульки изо ивовых веток. Руки у него были умелые, проворные; правда, говорил некто медлительно да со запинкой, а на присутствии взрослых инда каплю заикался. Хоть был со Кассисом почти не одних лет, во школу Поль безвыгодный ходил, зато помогал дядьке сверху ферме, доил коров, гнал пастись, пригонял домой. И ко ми относился терпимо, безвыгодный во образец Кассису, ввек малограмотный смеялся по-над моим невежеством, безвыгодный презирал ради то, который снова маленькая. Понятно, об эту пору спирт ранее старый. Но временами ми кажется, аюшки? с нас четверых он-то наравне единожды постарел во самую последнюю очередь.

Часть вторая

запретный зерно


0.

Уже не без; альфа и омега июня титанида обещало присутствовать жарким, Луара текла по-свински во своих берегах, угрожая плывунами равным образом оползнями. К тому а равным образом аспид развелось пуще обычного, бурые, вместе с плоской головкой гадюки вились на прохладном иле мелководья. Одна такая покусала Жаннетт Годэн, рано или поздно возлюбленная на страстный табель шлепала затем босиком. Жаннетт похоронили стоймя у церкви Святого Бенедикта, с птичьего полета нищенский тяжесть да ангел. «Незабвенной доченьке… 0934–1942». Я была старее ее держи три месяца.

Внезапно так сказать хлябь разверзлась передо мной глубокой огнедышащей дырой, гигантским ртом. Если Жаннетт могла умереть, значит, могу равным образом я. И каждый. Кассис с высоты своего положения косился получай меня не без; высоты своих тринадцати лет:

— Ты, дурочка, решила, лишь в войне погибают? Дети в свою очередь мрут. Все минута гоминидэ мрут.

Я пыталась сие однова вдолбить равно обнаружила, зачем ничто малограмотный получается. Когда умирают солдаты — во вкусе выше- батя — сие одно. Даже простые людишки погибали нет слов минута налетов, пусть бы на Ле-Лавёз их приблизительно малограмотный случалось. Но сие отнюдь никак не то. Мои ночные кошмары ужесточились. Часами ваш покорный слуга со сетью торчала для реке, вылавливала не без; мелей ненавистных бурых змей, мозжила камнем плоские головки вместе с умными глазками, подвешивала трупики получи и распишись выпиравшие изо берега корни. За неделю мрамор двадцать, а ведь равным образом более дохлых змий свисали, раскачиваясь, от прибрежных корней, равным образом зловоние — со сладковатой рыбной отдушкой, тухлая, отвратительная, — становилась сделано нестерпимой. Кассис не без; Ренетт покамест торчали во школе — они обана ходили на college во Анже, — всего Поль да был в силах пристигнуть меня у реки: со носом, зажатым бельевой прищепкой, чтоб безвыгодный слыхать вони, ваш покорнейший слуга здорово взбаламучивала сетью грязную жижу по мнению краю.

Он был во коротких штанах равно сандалетах, держал сверху веревочном поводке собаку в области кличке Малабар.

Едва удостоив его взглядом, автор этих строк вновь склонилась по-над водой. Поль присел рядом, а Малабар со высунутым языком плюхнулся посередь тропинки. Я проигнорировала обоих. Наконец Поль спросил:

— Т-ты чего?

Я отмахнулась:

— Ничего. Ловлю, равным образом все. Снова молчание.

— 3-змей, что-нибудь ли?

Сказал демонстративно равнодушно. Я кивнула, не без; вызовом спросила:

— А что?

— Да ничего. — Поль похлопал Малабара в области загривку. — Твое дело.

Пауза мелькнула в среде нами юркой змейкой.

— Интересно, жуть до чего сие либо нет, — вырвалось у меня.

Он помолчал, примерно соображая, насчёт нежели я; покачал головой:

— Не знаю.

— Говорят, крысид попадает во кровь, да в утробе всё-таки немеет. Вроде засыпаешь.

Поль поглядел нате меня сверх особого выражения, никак не говоря ни «да», ни «нет».

— К-кассис сказал, видно, Жаннетт Годэн Матерую увидала, — сказал он, помолчав. — Ну равным образом вот. Потому ехидна ее равным образом у-ужалила. Проклятие Матерой.

Я замотала головой. Кассис, жаркий лакомый до чего пугать унитаз байки равно приверженец дешевого приключенческого чтива из броскими заголовками подобно «Проклятие мумии» сиречь «Полчища варваров», вовек выдумывал что-нибудь эдакое.

— По-моему, больной Матерой нате свете нет, — заявила пишущий эти строки презрительно. — Я, например, в жизнь не ее безграмотный видела. И потом: проклятий безграмотный существует. Это по всем статьям известно.

Поль понуро взглянул получай меня.

— Ясное дело, есть, — непоколебимо сказал он. — Она там, на глубине, сие точно. О-отец в одно красота время ее видал, пока что давно того, равно как пишущий эти строки родился. 0-здоровущая щука, каких планета отнюдь не видывал. Через неделю батя ногу сломал, от велосипеда с-свалился. Да равным образом твой, к-когда…

Он осекся, потупился, скоропостижно смешавшись.

— Ничего подобного, — отрезала я. — Моего отца убили бери войне.

Немедленно хуй глазами встала картина: папа шагает, косушка фишка во бесконечной шеренге, постоянно движущейся ко распахнутому горизонту.

Поль покачал головой да непоколебимо повторил:

— Она там! В Луаре, на самой глубине. Ей, может, планирование сорок, а может, постоянно пятьдесят. Щуки, кабы старые, целый век живут. Чернущая, по образу оный ил, на котором прячется. И хи-итрая-прехитрая. Птицу на минута в воде хватает, по образу пища кусок. Отец говорит, примерно симпатия отнюдь не махинатор вовсе, а дух-убийца, треклятый равным образом присужденный все время ради живыми посматривать. Потому симпатия нас равно ненавидит.

Поль забавно бог не обидел говорил, равным образом моя персона наперекор себя самой слушала его вместе с интересом. О реке рассказывалось воз легенд да всяких бабушкиных сказок, же событие насчет Матерую оказалась самой впечатляющей. Легенда в рассуждении гигантской щуке из губой, утьжанной бесчисленными крючками рыболовов, безысходно пытавшихся ее изловить. О рыбине со злыми умными глазами. Таящей во своей утробе неведомые бесценные сокровища.

— Отец говорит: неравно кто именно ее поймает, тому возлюбленная дает задумать желание, — продолжал Поль. — Сказал, спирт бы ей загадал миллиончик франков равным образом пока что залететь для Грете Гарбо подо юбку. — Поль пугливо хмыкнул. «Тебе сего нонче безвыгодный понять», — говорила его ухмылка.

Его повесть азарт ми во душу. И даже моя персона твердила себе, что-то проклятий равно бесплатного исполнения желаний далеко не бывает, бабушка преступник неграмотный выходила у меня с головы.

— Если симпатия там, значит, не возбраняется ее поймать, — резким движением сказала я. — Река-то наша. Возьмем да поймаем.

Внезапно всё-таки толково встало бери домашние места: наша сестра малограмотный прямо можем, наша сестра обязаны сие сделать. Вспомнились сны, изводившие меня позднее гибели отца: в духе мы тону, безрассудно кубарем на черном потоке вздувшейся Луары, липкое при наличии чего утопленников вокруг, на правах ваш покорнейший слуга кричу да чувствую, в чем дело? кваканье застрял на горле, как бы самостоятельно некто тонет в утробе меня. Внезапно сия щучина неизвестно почему вобрала во себя безвыездно мои несчастья, да ежели и на оный минута моя особа малограмотный могла вновь разобрать, что-то отонудуже взялось, в глубину изумительный ми зародилась странная убежденность, твердая уверенность: разве поймаю Матерую, несколько будет произойдет. Что именно, ваш покорнейший слуга отчетливо говорить никак не могла, ажно самой себе. Но не без; нарастающим непонятным возбуждением мы чувствовала: случится. Что-то. Поль во замешательстве уставился получи и распишись меня.

— Поймаем? — повторил он. — Зачем?

— Это наша река, — напористо сказала я. — Ей отнюдь не луг на нашей реке.

Это значило: махинатор самим фактом своего существования уязвила меня, нечленораздельно да глубоко, равно с огромной форой сильней, нежели гадюки: своим коварством, своим долголетием, своим черным самодовольством.

— К тому ж тебе ее далеко не поймать, — продолжал Поль. — Ведь многие пытались. Постарше тебя. И получи удочку, равно сетью. Сети симпатия прокусывает. А удочка… эту ломает торчмя напополам. Сильнющая благодаря чего что. Посильней любого с нас.

— Не может сего быть, — отнюдь не унималась я. — Мы ее во ловушку заманим.

— Чтоб Матерую перехитрить, потребно напрямик наравне враг исхитриться, — бесстрастно сказал Поль.

— Хитрая, говоришь? — Я распалилась неграмотный получи и распишись шутку, повернулась для нему, кулаки сжаты, скулы свело с отчаяния. — Ну этак автор сих строк ее перехитрим! Кассис, я, Ренетт, ты. Вчетвером. Если, конечно, твоя милость никак не трусишь.

— Не т-трушу я, всего н-не выйдет.

Поль заново стал заикаться, во вкусе завсегда бывало, от случая к случаю бери него наседали.

— Ладно, — сказала я, буравя его взглядом. — Если твоя милость отнюдь не поможешь, справлюсь сама. Сама поймаю старую щуку. Вот увидишь.

Почему-то защипало на глазах, автор этих строк от силком потерла их тыльной окольным путем ладони. И здесь увидела, почто Поль глядит получай меня из любопытством, даже если ничто симпатия ми безграмотный сказал. Я со злостью шваркнула сетью согласно нагретому мелководью.

— Подумаешь, какая-то старуха рыбина! — Шварк до этих пор раз. — Поймаю равно подвешу возьми Стоячем Камне. — Шварк. — Вон там! — Сетью, истекавшей водой, моя персона ткнула во сторону камней. — Прямо пошел вон там, — повторила аз многогрешный понизив голос равным образом за обе щеки плюнула во доказательство, аюшки? автор далеко не безграмотный шучу.


0.

В оный раскаленный месяцок матери неусыпно чудился вонь апельсинов. По крайней мере присест на неделю; правда, сильные приступы случались невыгодный всегда. Пока Кассис со Ренетт были на школе, автор этих строк бегала ко реке нормально одна, же по временам равно сообща от Полем, даже если тому удавалось избавиться через своей работы сверху ферме.

Я вступила во головоломный годы равно во основном, однако сии долгие летние день лишенная окружения ровесников, вела себя вызывающе, нагло, сбегала с дома, при случае мамка приказывала что-нибудь изготовить по мнению хозяйству, для обеду никак не являлась, до дому приходила поздно, грязная, весь на желтом речном песке, от растрепанными, липкими через пота волосами. Я сызмальства была ершиста, да на в таком случае в-девятых через рождения сезон прямо-таки что не без; узы сорвалась.

Мы из матерью, как следует кошки, защищающие свою территорию через посягательств, настороженно ходили кругами товарищ недалече дружки. Любое траверс могло, как бы искра, поднять взрыв. Любое речение смердело во себя желчь, каждый совещание превращался на минное поле. За столом автор сидели внешне ко лицу, нахохлившись надо тарелкой супа равно блинчиками. Кассис от Рен, наравне встревоженные царедворцы, молчаливо да несмело посматривали получай нас со стороны.

Отчего да мы со тобой от ней эдак вздыбились союзник визави дружки, несладко сказать; может, легко потому, что-то у меня начался переливный возраст. Я подросла, равным образом ныне женщина, внушавшая ми во раннем детстве трепет, ми сейчас безграмотный была страшна. Я увидела седину у нее на волосах, увидела морщины, скобками обрамившие рот. Теперь, сейчас одну крошку свысока, моя персона смотрела в мамка равно как получи обыкновенную стареющую женщину, которая, преследуемая сильными приступами, несамостоятельно прячется у себя на комнате.

А матка всегда ко ми цеплялась. Назло, считала я. Теперь думаю, что, может быть, нетрудно малограмотный могла сдержаться, круглым счетом литоринх ей, бедной, для роду было написано ко ми цепляться, в духе да ми — ей безграмотный уступать. В ведь летига совершенно стоило ей разоблачить рот, равно как симпатия принималась меня распекать. Не приближенно повернулась, безграмотный в таком случае надела, никак не что-то около взглянула, невыгодный ведь брякнула. Буквально до сей времени ее нет слов ми раздражало. Неряха, комом кидаю одежду у кровати, эпизодически ложусь спать. Сутулая — того равно гляди, горбик получи и распишись спине вырастет. Обжора, всего равным образом знаю, аюшки? на саду зевало чем-нибудь набиваю. Или наизнанку — околесица никак не ем, значит, вырасту тощей равным образом дохлой. И благодаря тому пишущий эти строки отнюдь не такая, в качестве кого Рен-Клод! Сестра на приманка двунадесять сейчас совершенно расцвела. Нежная, сладкая, согласно правилам первозданный мед, лупилки янтарные, волосоньки пылают красками осени, ваш покорнейший слуга смотрела возьми нее, в качестве кого в любимую героиню сказок, на правах получи и распишись богиню вместе с экрана. Когда автор были маленькие, симпатия позволяла ми оплетать ей косы, пишущий эти строки вплетала дары флоры да ягоды, обвивала ей голову вьюнком, равно Рен становилась похожей получи лесную фею. Теперь на ее фигуре, во ее уступчивой мягкости появилось хоть сколько-нибудь девичье. Рядом не без; ней автор этих строк что лягушка, говорила моя мать, неуклюжий тщедушный лягушонок: большеротая, со вздутыми губами, рукастая, голенастая.

Особенно ми запомнилась одна бой вслед ужином. На банкет у нас были paupiettes — такие перевязанные ниткой корнетики изо телятины вместе с рубленой свининой, которые тушатся вместе с белым вином во соусе изо моркови, лука-шалота да помидоров. Я от надутым видом уставилась на тарелку. Ренетт вместе с Кассисом сидели себе, стараясь ни плошки отнюдь не замечать.

Обозленная моим молчанием, мамка сжала кулаки. После смерти отца некому было ее осаживать, озлобление вовек клокотала во ней, готовая во первый встречный пора разорваться наружу. Лупила возлюбленная нас считанные разы — что-нибудь для того того времени было хватит странно, около невероятно, — впрочем, подозреваю, неграмотный ото обилия материнской любви. Скорее, боялась: даже если начнет, уж невыгодный сможет остановиться.

— Да никак не горбись ты, чтоб тебя! — Голос едкий, во вкусе малолетний крыжовник. — Говорила, будешь горбиться, возьми всю житьё горбатой останешься.

Я глянула получай нее от вызовом да плюхнула локти бери стол.

— Локти со стола! — хоть сколько-нибудь ли безграмотный взвыла мать. — Вон вроде сестричушка твоя сидит! Видишь? Не горбится, далеко не бычится, на правах нелюдимый бирюк!

Против Ренетт моя персона нисколько никак не имела. Меня бесила мать, равно мы демонстрировала сие во всех отношениях своим видом не без; изощренностью, присущей моему возрасту. Я самочки подкидывала матери всевозможные поводы, чтоб ко ми цепляться. Она хотела, чтоб выстиранное исподние подвешивалось получи и распишись веревку после нижнюю кромку, автор этих строк подвешивала после воротничок. Ярлыки получи и распишись банках во кладовке должны были спускаться спереди, пишущий эти строки сдвигала их назад. Я забывала омывать шуршики пизда едой. Развешивала кастрюльки получай кухонной стене наизнанку — через большей для меньшей. Распахивала кухонное интервал нет слов всю ширь, равным образом коли стрефил открывала дверь, ото сквозняка оно от грохотом захлопывалось. Я ломала сотни установленных ею правил, равно каждое срыв незыблемо вызывало во ней пылкость равно отчаяние. Она цеплялась ради близкие дурацкие правила, поелику в чем дело? со их через привыкла иметь нас во узде. Без них симпатия стала бы таковский же, в качестве кого равно мы, осиротевшей, потерянной.

Конечно, о ту пору моя персона сего невыгодный понимала.

— Упрямая шкалик мерзавка, лишше твоя милость никто! — сказала мама наконец, отодвигая ото себя тарелку. — Упрямая, равно как козел. — Сказано было ни резко, ни мягко, в одно красота время холодно, равнодушно. — Я такая а была. — Впервые симпатия помянула свое детство: — В твои годы.

И улыбнулась натянуто, безрадостно. Невозможно было представить, ась? матерь в своё время была маленькой. Я ткнула вилкой свою paupiette во застывшем соусе.

— И моя персона все время со всеми воевала, — продолжала мать. — Ни до нежели никак не остановлюсь, всех смету получи пути, всего только бы вырвать возьми своем. Победить. — И взглянула пристально, пытливо. Черные, наравне деготь, бельма этак равно впились на меня. — Всегда наперекор, вона твоя милость какая. Только родилась, пишущий эти строки вмиг поняла, сколько с тебя выйдет. С тобой оно вновь накатило, до настоящий поры круче, нежели прежде. Ты всю Нокс орешь, безвыгодный желаешь сердце брать, а пишущий эти строки лежу неграмотный смыкая око вслед закрытыми дверями, а во голове личиной канонада.

Я молчала. И тутовник стрефил усмехнулась, пусть даже когда-то весело, равным образом принялась класть со стола. С тех пор что касается нашей со ней войне симпатия хлеще далеко не заговаривала, хотя бы конца праздник войне было безграмотный видать.


0.

Наблюдательным Пунктом звался немаленький карагач сверху нашем берегу Луары, заваленный ко воде, из длинной гроздью перепутанных толстых корней, торчавших изо ссохшейся земли. Взобраться нате вяз, аж к меня, было не задавайся простого, а вместе с самого его верха было что ль всю деревню Ле-Лавёз. Кассис из Полем соорудили промежду кроны примитивную хижину — маленький плаха вместе с кровлей изо нависших ветвей, — а на этом обустроенном логовище только лишь аз многогрешный по большей части да торчала. Ренетт скрепя сердце забиралась высоко, несмотря на то одушевление был облегчен веревкой от навязанными узлами, Кассис а нынче жидко наведывался туда, равным образом ваш покорный слуга часто заполучала нынешний сиротский приют во полное свое распоряжение. Я взбиралась наверх, чтоб шевельнуть мозгами равным образом последить вслед за дорогой, по мнению которой порой ездили немцы на джипах, однако чаще в мотоциклах.

Немцев во Ле-Лавёз, понятно, чуточку почто привлекало. Ни бараков, ни школы, ни общественных зданий, приютиться наиболее негде. Поэтому немцы обосновались на Анже, а согласно близлежащим деревням всего только эпизодично патрулировали, равным образом коли малограмотный сводить счеты проезжавших в соответствии с дороге, ведь у немцев автор этих строк видала лишь солдат, которые группами наведывались каждую неделю изъять съестное от фермы Уриа. К нам получи ферму заходили реже, чай у нас отнюдь не было коров, всего лишь малость свинтус безусловно козы. Основным источником дохода про нас были фрукты, а те всего начинали поспевать. Раз на месяцочек минус важный охоты забредала равно для нам чета солдат, да наши соль земли обстановка были неуязвимо припрятаны, а меня мать, от случая к случаю являлись солдаты, постоянно отсылала во сад. Но всегда же, обосновавшись для Наблюдательном Пункте равным образом ведя воображаемый стрельба пролетавших мимо джипов, ваш покорнейший слуга от интересом рассматривала серую военную форму. Особой враждебности ко немцам я, наравне равным образом остальные дети, неграмотный испытывала; сие было чистое любопытство, а ругательства, которым наша сестра выучились у родителей, — «грязные боши», «нацистские свиньи» — наша сестра повторяли изо врожденной привычки передразнивать взрослым. Я равным образом принципы малограмотный имела, зачем происходит на оккупированной Франции, равно расплывчато представляла себе, идеже находится крепость Берлин.

Однажды они явились, чтоб приглядеть у Дени Годэна, деда Жаннетт, его скрипку. Назавтра ми однако рассказала Жаннетт. Уже было темно, равным образом глаза позакрывали, как бы предисловий бог знает кто постучал на дверь. Жаннетт открыла: предварительно ней стоял фрицевский офицер. Вежливо, держи ломаном французском спирт сказал деду:

— Мсье, я… знайт… вас иметь… скрипка. Мне… нужен ее.

Вроде бы у них вслед за тем появилась образ разработать ратный оркестр. Ведь равно немцам, понятно, требуется было раз как-то развлекаться.

Старый Дени Годэн взглянул получай немца равным образом вместе с улыбкой сказал:

— Скрипка, mein Негr, симпатия что хорошая женщина. По рукам отнюдь не ходит.

И рассудительно прикрыл дверь. Сначала наруже было тихо, немцы переваривали услышанное. Жаннетт одурело глядела получи и распишись деда. И снег в голову они услыхали, по образу фрицевский ага засмеялся, безвыездно период повторяя:

«Wie eine Frau! Wie eine Frau!» [39]

Офицер значительнее отнюдь не приходил, равным образом страдивариус у Дени вновь век хранилась, почитай накануне самого конца войны.


0.

Внезапно во так титанида немцы интересах меня отступили сверху дальнейший план. Мои мысли равно наяву, да изумительный сне, похоже, были заняты токмо одним: наравне застать Матерую. Я перебрала на уме всё рыбацкий арсенал. И удочки к речных ужей, да плетеные ловушки с целью раков, равно бредень, равно обычные сети, равно приманивание получи и распишись живую наживку, равным образом кидание приманки сверху воду. Пошла для Уриа равно отнюдь не отставала через него вплоть до тех пор, в эту пору оный невыгодный выложил ми все, в чем дело? знал, по поводу наживки. Копала жирных червяков для прибрежных откосах, выучилась поддерживать их в рту, чтоб были теплые. Ловила навозных мух, нанизывала, вроде причудливое ожерелье, бери лески, ощеренные крючками. Делала с ивняка равно ниток клети, цепляла наживку с объедков. Достаточно потянуть после одну ниточку — равно комната в момент захлопывается, согнутая отросток подина ней выстреливает вверх, увлекая из-за лицом с воды немудреное устройство. Я перегораживала сетью неглубокие речные протоки от одного песчаного берега вплоть до другого. Расставляла возьми дальнем берегу воткнутые на песочек удочки со шариками тухлого мяса. На них попадалось числа всяких окуньков, уклеек, пескарей, миног равно речных угрей. Некоторых мы относила к себе держи еду равным образом наблюдала, в качестве кого мама их готовит. Кухня стала единственной нейтральной территорией закачаешься во всем доме, местом краткой передышки во пору нашей тайной войны. Я стояла около со матерью, слушала ее тихое монотонное бормотанье, равно нераздельно автор сих строк готовили ее bouillabaisse angevine — рыбу, тушенную не без; красным луком да тимьяном, — равно окуня, запеченного во фольге от эстрагоном равным образом лесными грибами. Часть своего улова моя персона развешивала нате Стоячих Камнях: яркие зловонные гирлянды — грозное предупреждение, вызов.

Но Матерая безвыгодный объявлялась. По воскресеньям, при случае у Рен из Кассисом отнюдь не было занятий, автор этих строк пыталась равно их вовлечь на близкий охотницкий азарт. Но от того момента, во вкусе Рен-Клод в свой черед приняли на college, братуха да милосердная сестра стали про меня белой костью. Кассис был постарше меня бери число лет, Рен — бери три года. Хотя посередь ними сравнивать на правах бы стиралась, равно на своем ореоле взросления они стали таково схожи среди собой, и оный и другой загорелые, скуластые, который радикально могли бы сойти после близнецов. Они неоднократно скрыто перешептывались, обменивались тихими смешками, упоминали новых, незнакомых ми людей, хохотали по-над всего-навсего им понятными шутками. Сыпали неизвестными ми именами. Мсье Тупей, гувернантка Фруссин, мадемуазель Кюлур. Кассис выдумывал прозвища во всем учителям, изображал, подражая их голосам, смешил Рен. Были имена, которые произносились шепотом, подина покровом темноты, рано или поздно предполагалось, ась? пишущий эти строки сплю, да принадлежали они, вероятно, отнюдь новым друзьям. Хейнеман. Лейбниц. Шварц. И смешок, сопровождавший сии с грехом пополам слышно произносимые имена, был непонятный, злорадный, надсадный, на нем сквозил душок нечистой совести.

Имена были ни держи что-нибудь отнюдь не похожи, чужие имена, да в некоторых случаях пишущий эти строки спросила, Кассис из Рен-Клод только лишь прыснули, а потом, взявшись вслед за руки, унеслись через меня во глубину сада.

Непостижимость происходящего неграмотный бери шутку меня задевала. Еще былое пишущий сии строки были вместе, равно против всякого чаяния браток со сестрой заимели через меня секреты. Вдруг наши общие зрелище показались им детскими. И Наблюдательный Пункт, равно Стоячие Камни имели об эту пору соль всего-навсего к меня. Рен-Клод заявила, ась? изза дракон боится шествовать сверху рыбалку. И ныне торчала у себя во комнате, придумывала себя всякие невообразимые прически равно вздыхала по-над фотографиями киноактрис. Кассис вместе с вежливым равнодушием выслушивал мои горячечные идеи, спустя время подина разными предлогами меня бросал: ведь ему желательно жим написать, в таком случае вызубрить латинские глаголы про месье Тубо. Брата от сестрой автор пойму потом, при случае подрасту. Они если на то пошло из всех сил старались с меня отделаться. Назначали встречи, нате которые далеко не являлись, отправляли меня на неблизкий закрытие Ле-Лавёз от непонятными поручениями, обещали, почто придут для реке, а самочки шли на лес, а пишущий эти строки ждала, да во глазах закипали жгучие, злые слезы. Когда мы их припирала ко стенке, Кассис не без; Рен изображали святую невинность, лицемерно всплескивали руками: «Что твоя милость говоришь! Неужели наш брат условились у старого вяза? А ты да я во полной уверенности, что-нибудь у второго дуба!» Хихикали ми вслед, рано или поздно аз многогрешный поворачивалась ко ним спиной.

На реку мыться они ходили редко. Рен-Клод ступала на воду боязливо, всего лишь там, идеже глубже равным образом влага прозрачней, гораздо безвыгодный суются змеи. Я, до чрезвычайности стараясь приколдовать их внимание, предпринимала головокружительные прыжки на воду со берега равным образом держалась подо вплавь что-то около долго, что-то Рен-Клод начинала вопить, что-нибудь автор этих строк утонула. Но брательничек со сестрой целое подалее равно подалее удалялись ото меня, да ваш покорный слуга чувствовала себя брошенной.

Только Поль до этого времени сие срок меня неграмотный покидал. И по малой мере был постарше Рен-Клод равным образом с сверстник Кассису, некто казался в сыновья годится их, отнюдь не таким образованным. В их присутствии молчал, улыбаясь вымученно, смущенно, нет-нет да и те рассказывали насчет школу. Поль еле-еле умел произносить равно писал масштабно равно коряво, решительно в духе маленький. Правда, возлюбленный обожал всякие истории, да пишущий эти строки читала ему их изо журналов Кассиса, эпизодически Поль приходил для Наблюдательный Пункт. Мы сидели в сбитых досках, возлюбленный строгал своим ножичком какую-нибудь деревяшку, аз многогрешный читала громко «Гробницу мумии» иначе «Нашествие марсиан»; посредь нами получай доске лежала пятьдесят процентов батона, с которого я эпоха с времени отрезали объединение ломтю. Иногда дьявол приносил отрывок rillettes, свороченный во плотную бумагу, иначе половинку камамбера. Я а сверху наше маленькое пир горой притаскивала пригоршню клубники на кармане тож одиночный изо козьих сыров, обваленных во золе, которые моя родительница звала petits cendrés. [40] С Пункта ми были видны по сию пору мои волокуша равно ловушки, автор проверяла их отдельный час, за необходимости подправляя наживку равным образом убирая попавшуюся мелочь.

— Чего твоя милость загадаешь ей, разве поймаешь?

Теперь сделано Поль воочью поверил, почто ваш покорный слуга поймаю старую щуку, равно на словах его слышался благоговейный страх.

Я задумалась.

— Не знаю. — Откусила содержание вместе с rillettes. — Что толку гадать, доколе автор этих строк ее далеко не поймала. Поживем — увидим. Мне самой нужно было время, чтоб разобраться.

За сии три июльские недели муж пыл ни в одном глазе безграмотный угас. Даже наоборот. А малочувствительность Кассиса из Рен-Клод только лишь распаляло мое упрямство. Матерая стала моим сокровенным талисманом, черным, тайным талисманом, который, ежели сумею им овладеть, выправит все, что такое? плоско сикось-накось равным образом вкось.

Я им покажу. Вот поймаю Матерую, да всегда восхитятся моим подвигом. И Кассис, равно Рен; интересно, какое достаточно у матери лицо; тем временем стрела-змея симпатия согласно правилам меня заметит, даже равным образом сожмет с злости кулаки… alias улыбнется внезапно ласково, раскинет встречу ми руки.

На этом мои фантазии кончались; возьми большее пишущий эти строки безвыгодный осмеливалась.

— И вообще, — бросила автор этих строк неестественно равнодушно. — Уже во всяком случае говорила. Что желания исполняются, автор безграмотный верю.

Поль гордо взглянул в меня.

— Не веришь во желания, — не без; нажимом произнес он, — в то время на фигища тебе всегда сие надо?

— Не знаю, — далеко не зараз ответила я, мотнув головой. — Может, без затей к разнообразия.

— Ну твоя милость даешь, Буаз! — сказал Поль, заливаясь смехом. — Только твоя милость получи и распишись такое способна. Ловить Матерую без затей для того разнообразия! Каково, а?

И возлюбленный таково расхохотался, ась? чуточку было отнюдь не скатился без оглядки от настила, так тута соединенный внизу для стволу Малабар как немазаное колесо залаял, равно автор сих строк тот и другой затаились, чтоб пустое место никак не засек нашего тайника возьми дереве.


0.

Вскоре в дальнейшем сего разговора моя особа обнаружила у Рен-Клод перед матрасом помаду. Глупо было, ей-богу, тама запрятывать — со временем бы в таком случае ни был ее был в силах обнаружить, инда мать, так Ренетт особой сообразительностью никогда в жизни безвыгодный отличалась. Пришла моя цепочка стелить постели, равно каста штука, достоит быть, выскочила исподнизу из-под подоткнутой простыни, моя особа ее равно увидела в лоне краем матраса равно доской кровати. Сначала невыгодный поняла, что-нибудь такое. Мать вовеки далеко не красилась. Маленький милый цилиндрик, по-видимому карандашного огрызка. Я потянула крышечку, та поддалась никак не сразу, не без; трудом открылась. Опасливо мазнула держи руку, равно как глядишь позадь меня обожгло чье-то дыхание, равно Ренетт от силою развернула меня вслед плечи. Лицо бледное, перекошенное.

— Отдай не откладывая же! — прошипела она. — Это мое! Она рванула помаду у меня изо рук, та упала получи и распишись пол, закатилась подина кровать. Пунцовая Ренетт в тот же миг пустилась вслед ней вдогонку.

— Откуда сие у тебя? — не без; любопытством спросила я. — Мать знает?

— Не твое дело, — запыхавшись, сказала Ренетт, вылезая из-под кровати. — Как твоя милость смеешь рыться на моих вещах? Если твоя милость возьми хоть единой душе пикнешь… Я усмехнулась:

— Могу никак не говорить. А могу да сказать! Там посмотрим.

Ренетт надвинулась возьми меня, только ваш покорный слуга уж вымахала от нее ростом, равно сестра, даже взвилась далеко не получи шутку, поняла, который скорее со мной отнюдь не связываться.

— Не надо, невыгодный говори, — сказала возлюбленная вкрадчиво. — Хочешь, пишущий эти строки пойду вместе с тобой теперь возьми рыбалку? А можем взмоститься держи Наблюдательный Пункт, журналы почитать.

Я повела плечом:

— Можно. А идеже твоя милость сие взяла? Ренетт заглянула ми во глаза:

— Пообещай, ась? никому невыгодный скажешь!

— Обещаю. — Я плюнула себя во ладонь.

После некоторого раздумья симпатия сделала ведь же. Мы скрепили нашу сделку обслюнявленным рукопожатием.

— Ну ладно. — Ренетт уселась бери краю кровати, поджав лещадь себя ноги. — Это на школе, весной. Был у нас таковой преподаватель латыни, гувернер Тубо. Кассис зовет его гувернер Тупей, благодаря этому что, кажется, возлюбленный накладка носит. Он неустанно ко нам придирался. Это спирт заставил некогда огулом ранг просуществовать общностный урок. У нас по сию пору его ненавидели.

— Это что, педагог тебе дал? — скептически спросила я.

— Да несть же, дурочка. Слушай дальше. Так вот, боши заняли у нас коридоры среднего да нижнего этажа равным образом классы, которые выходят в двор. В общем, расквартировались. И муштровку проводят.

Про сие автор знала. Старое школьное здание, расположенное близко с центра во Анже, от его просторными классными комнатами равно закрытыми площадками в целях игр отлично подходило на сих целей. Кассис рассказывал, аюшки? немцы со временем проводят тактические учения на серых тупорылых противогазах да сколько смотреть малограмотный позволяется, приказано получи и распишись сей минута кучно затыкать очки окон, выходящих вот двор.

— Но иные у нас по сию пору а подглядывали, припадали глазом для щелке в ряду ставнями, — говорила Ренетт. — На самом деле шиш особенного. Просто маршируют минус конца из стороны в сторону равно орут по-немецки. Не понимаю, в чем дело? тогда запретного.

Она чванливо усмехнулась.

— В общем, однова старикан Тупей нас вслед сим делом застукал. Прочел длиннющую лекцию — Кассису, ми да еще… а ладно, твоя милость целое в одинаковой мере их невыгодный знаешь. Сказал, сколько лишает нас положенного на четверток выходного. Надавал кучу всяких заданий по-латыни. — Она с сердцем скривила губы: — Уж ему-то незачем изо себя святого корчить. Сам вслед за бошами подсматривал. — Она дернула плечиком да продолжала еще побольше весело: — Словом, нам за посчастливилось ему отомстить. Старик Тупей живет быть коллеже, его комнаты возле из мальчишечьей спальней, равным образом Кассис в одно красота время раз, нет-нет да и того малограмотный было, для нему зашел равно — в чем дело? бы твоя милость думала?

Я повела плечами.

— У него дальше оказался сборник подо кроватью. Ну, этот, длинноволновый. — Тут Ренетт, резко смешавшись, осеклась.

— Ну и?.. — Я смотрела получи микроскопичный монета цилиндрик у нее на руках, пытаясь заявить связь.

Ренетт улыбнулась поперед противности по-взрослому.

— Нам, понятно, никак не необходимо кто наделен деяние от бошами, а грешно но по сию пору эпоха избегать их стороной, — заметила возлюбленная важно. — Ведь но неутомимо не без; ними сталкиваешься, ведь у ворот, так на Анже, если на кинематография ходим.

Я адски завидовала Рен-Клод равным образом Кассису, ась? им воспрещается до четвергам ездить в велосипедах на средоточие города да ступать во искусство кино alias на кафе. Я сморщила нос:

— Ты рассказывай, рассказывай!

— А моя персона сколько делаю? — вскинулась Ренетт. — Ну тебя, Буаз, стерпеть безграмотный можешь! — Она поправила волосы. — Так вот, время через времени требуется из немцами общаться. Среди них попадаются равно хорошие. — Опять та а улыбочка. — Бывает, ажно очень. Уж куда как приятней, нежели старина Тупей!

Я бесчувственно повела плечами.

— Короче, единственный изо них дал тебе помаду, — сказала ваш покорный слуга презрительно.

Подумаешь, обязанности какое. Вполне на духе Ренетт разметывать Зиждитель знает ась? изо ерунды.

— Мы им сказали — ну, так, одному, как бы бы вообще, — для Тупея равным образом ради его радио. — Тут Ренетт по какой-то причине покраснела, ланиты заалели, в духе пионы. — Он нам да дал помаду, до нынешний поры сигареты с целью Кассиса, неужли да всякое разное. — Теперь симпатия тараторила быстро, минус перерыва, шары горели. — А затем Ивонн Крессоннэ сказала, аюшки? видала, равно как они зашли во комнату ко старику Тупею, забрали карман равно его сообща вместе с собой, равно в настоящее время за латыни у нас пока что единодержавно нотация географии со воспитательница Ламбер, а почто из ним — десятая спица малограмотный знает.

Она подняла держи меня глаза. Помню, они у нее были почти что золотистые, цвета кипящего сахарного сиропа, при случае некто только лишь начинает застывать.

— Не думаю, в надежде отчего-то серьезное, — сказала я, крохотку поразмыслив. — Ведь отнюдь не пошлют но они по поводу радиопередача такого старика получи и распишись фронт.

— Нет, знамо а нет! — подхватила Ренетт вместе с необычной поспешностью. — И потом, во всяком случае дьявол невыгодный имел власть сохранять у себя приемник, правда?

Я согласилась, ась? неграмотный имел. Хранить получатель было далеко не положено. Учитель полагается был сие знать. Рен смотрела держи помаду, перебирая ее на пальцах нежно, любовно.

— Так твоя милость неграмотный скажешь? — Она ласково взяла меня следовать плечо. — Ведь отнюдь не скажешь, да, Буаз?

Я отстранилась, непроизвольно потирая плечо на томишко месте, идеже симпатия коснулась. Я век промолчать неграмотный могла всякие нежности. Я спросила:

— Вы от Кассисом постоянно видитесь со немцами? Сестра повела плечом:

— Иногда.

— И в чем дело? уже им выкладываете?

— Ничего невыгодный выкладываем, — бойко сказала Ренетт. — Просто беспричинно болтаем. Послушай, Буаз, твоя милость никому безвыгодный скажешь?

Я улыбнулась:

— Ну, может, равно никак не скажу. Не скажу, когда твоя милость кой-что интересах меня сделаешь.

Она немигающе взглянула:

— Что именно?

— Хочу способом от тобой равно Кассисом разнестись на Анже, — сказала моя персона хитро. — В кино, на кафешка сходить, ну-кася равным образом вообще. — Я помолчала, чтоб увидеть, какое оценка произвели сверху нее мои слова. Глаза Ренетт, как бы острые, блестящие лезвия, впились на меня. — А нет, — продолжала моя персона со самым невинным видом, — если на то пошло допустим мамаша узнает, в чем дело? ваша милость водитесь не без; теми, кто такой убил нашего отца. И покамест шпионите интересах них. Врагов Франции. Посмотрим, сколько возлюбленная в сие скажет.

Ренетт пришла на явное смятение:

— Буаз, твоя милость а обещала!

Я со важным видом замотала головой:

— Мало ли что, сие выше- патриотичный долг.

Должно быть, мои фразы задели ее из-за живое. Ренетт побледнела. Хотя к меня сии сотрясение воздуха ни ложки особенно безвыгодный значили. Никакой враждебности для немцам ваш покорнейший слуга неграмотный чувствовала. Даже в отдельных случаях говорила себе, зачем они убили отца, который его убийца, может, инда находится здесь, напрямик здесь, во Анже, общем во часе езды в велосипеде сообразно этой дороге, зачем спирт пьет «Gros-Plant» где-нибудь во табачном баре да курит сигареты «голуаз». Образ был ярок во сознании, однако присутствие этом лишен жизненной силы. Возможно, потому, который физиомордия отца поуже почти не стерлось на памяти. Возможно, сие было связано со тем, зачем будущее страны иногда участвуют во столкновениях взрослых, а большие в кои веки понимают внезапные приступы необъяснимой агрессии, нечаянно возникающие у детей. Тон у меня был важный, осуждающий, однако окончание моя неграмотный имела ни малейшего взаимоотношения ни ко моему отцу, ни для Франции, ни ко войне. Я хотела, чтоб они меня сызнова приняли на свою компанию, чтоб отнеслись по образу ко большущий равно умеющей экономить секреты. И снова аз многогрешный хотела во кино, хотела заметить Лорел равно Харди или — или Белу Лугоши тож Хамфри Богарта, хотела отсиживать на мерцающей тьме средь Кассисом равно Рен-Клод, мирово бы из кулечком жареной картошки во кулаке тож со кусочком лакрицы.

Ренетт покачала головой.

— Ты спятила, — сказала возлюбленная наконец. — Знаешь же, мамаша ни следовать почто малограмотный отпустит тебя на городец одну. Ты пока что маленькая. И потом…

— Зачем одну? Я могу прокатиться получи твоем alias Кассисовом багажнике, — настойчиво гнула я.

Сестра брала материн велосипед, а Кассис ездил во школу нате отцовском — неуклюжей черной махине.

Пешком вплоть до города было ультра- далеко, а без участия велосипедов они вынуждены были бы населять во пансионе быть школе, на правах многие деревенские дети.

— Скоро учеба кончаются. Могли бы целое с раздаться во Анже, на фильм пойти, за городу пошататься.

Сестра упиралась:

— Она заставит нас восседать в родных местах равным образом работать наравне каторжный держи ферме. Вот увидишь. Она вовек злится, коли кто-нибудь развлекается.

— В последнее эпоха ей столько в один из дней мерещился апельсинный запах, — утилитарно подметила я. — По-моему, возлюбленная равно неграмотный заметит. Удерем — равно все. В таком состоянии возлюбленная да отнюдь не сообразит.

Это оказалось легко. Уговорить Рен большей частью нуль малограмотный стоило. Пассивность пришла ко ней вместе с возрастом, природное хитроватость равным образом сочувственность впредь до поры смягчали ее тенденция для лени, разве отнюдь не говорить больше. Повернувшись ко мне, возлюбленная по правилам пригоршней песка запустила на меня нестандартный свежий худой довод:

— Ты сумасшедшая!

В те пора все, что-то бы ваш покорнейший слуга ни делала, казалось Рен безумством. Безумство обалдевать подина водой, гарцевать в одной ножке для самом верху Наблюдательного Пункта, перечить, убирать баксы фиги не так — не то незрелые яблоки.

Я настойчиво тряхнула головой:

— Плевое дело. Можешь в меня положиться.


Сами видите, по сию пору началось не без; невинных намерений. Никто изо нас никому далеко не желал зла, да совершенно а сидит в мне, во самой глубине, по части сейте праздник камнем что-то, равным образом оно неумолимо помнит, прямо да четко. Моя мамка почуяла кризис до предварительно нас. Я была отчаянная равно взрывная, равно как порох. Она сие знала, равным образом на свойственной ей необычной манере пыталась меня защитить, никак не отпускала ото себя, ажно ежели хотела оттолкнуть. Она знала больше, нежели автор этих строк предполагала.

Мне а было безграмотный давно этого. У меня был близкий план, экий а двойственный равным образом тщательно продуманный, в качестве кого мои щучьи ловушки нате реке. Однажды ми показалось, что-нибудь Поль догадался, а инда буде да так, возлюбленный ни сотрясение воздуха безвыгодный сказал. Началось не без; малого, закончилось ложью, обманом, разве невыгодный тех же щей да пожиже влей того.

Началом был фруктовый шлюз во майданный день, на воскресенье. Это случилось пятого июля, посредством пара для того в дальнейшем того, по образу ми исполнилось девять лет.

Все началось от апельсина.


0.

Прежде считалось, зачем аз многогрешный далеко не доросла, чтоб выманивать меня во городец для ярмарку. Мать ко девяти утра отправлялась во Анже да расставляла нестандартный малюсенький прилавок рядом церкви. Нередко ее сопровождали Кассис иначе говоря Ренетт. Я оставалась сверху ферме равным образом как хлопотала за хозяйству, пускай бы возьми самом деле весь сие период рыбачила держи реке alias торчала не без; Полем на лесу.

Но на оный година итак иначе. Мать на своей трафаретно грубой манере объявила, что такое? моя особа поуже безграмотный фунфырик равно могу пригодиться. Не столетие ми слыть ребенком. Она кинула получай меня борзый оценивающий взгляд. Глаза цвета жухлой крапивы. «Ну и, — добавила вскользь, чтоб аз многогрешный малограмотный восприняла в духе поблажку, — можно, разве захочется, временами да на Анже съездить; например, на лента посрать не без; братом равным образом сестрой…»

Потом моя персона сообразила, что-нибудь это, видно, Ренетт постаралась. На матушка ноль без палочки далеко не был в состоянии повлиять. Только Ренетт знала, что для ней подлизаться. Как ни сурова была мать, но, по-моему, рано или поздно из ней заговаривала Ренетт, представление ее теплел, чисто в утробе по-под грубой оболочкой у нее оттаивало. Я буркнула кое-что во ответ.

— Потом, — продолжала мать, — должны у тебя фигурировать уж на что какие-то обязанности. Чтоб неграмотный распустилась окончательно. Знать должна, что-нибудь почем.

Я кивнула, попытавшись прикинуться тихоней, по-видимому Ренетт.

Но мамка утвердить было трудно. Насмешливо вскинув бровь, возлюбленная бросила:

— Торговать со мной будешь!

Так впервинку во жизни моя персона отправилась вместе с ней на город. Мы поехали нате двуколке, везя прикрытые брезентом ящики со товаром. В одном ящике лежали сладкие пироги равно всякое печенье, на другом — сыры равно яйца, во остальных — фрукты. Было самое зародыш лета, да возьми хоть земляника мускатная уродилась получай славу, накипь дары помоны до данный поры опериться никак не успели. А временно да мы со тобой продавали варенье, подслащенное осенней сахарной свеклой.

В грубый день-деньской во Анже было людно. По главной улице тесно, движитель ко колесу, тянулись повозки, велосипеды, груженные плетеными корзинами, маленькие открытые фургоны из бидонами молока; какая-то девушка несла нате голове харя не без; хлебами; третий полюс тепличных помидоров, баклажан, кабачков, лука, картошки вздымались возьми прилавках. Тут лотки вместе с шерстью не в таком случае — не то глиняной посудой, немного погодя — вино, молоко, близкие консервы, ножи, фрукты, старые книжки, хлеб, рыба, цветы. Мы приехали рано. Около церкви был фонтан, с которого разрешалось накачивать лошадей, его обступали тенистые деревья. В мои дело входило заскакивать равным образом поручать покупателю товар, во в таком случае миг как бы мама принимала деньги. Она обладала феноменальной памятью равно способностью считать. Кроме того, на уме держала словник всех цен, позволено было неграмотный записывать, да сдачу век выдавала памяти да безошибочно. Бумажки одиноко на одном кармане накинутой через платья робы, монеты особо во другом; в дальнейшем вызволение складывалась во старую жестяную коробку из-под печенья, которую симпатия прятала перед брезентом. До этих пор помню эту коробку: розовая, вместе с розочками до краю. Помню, на правах монеты равно бумажки соскальзывали после жестяной край. Банкам мама неграмотный доверяла. Она хранила наши залежные деньги на коробке, запрятывая по-под настил на погребе, идеже хранились бутылки самого ценного ее вина.

В мои узловой неизящный будень я сделано вслед за часы распродали всегда яйца равным образом сыры. Присутствие солдат, стоявших у перекрестка, — автоматы неряшливо свисают от плеча, физиономии скучающие, равнодушные — чувствовал каждый. Мать, заметив, почто моя особа пялюсь для серые кителя, прямо дернула меня из-за руку, чтоб невыгодный отвлекалась:

— Чего морда разинула!

Даже рано или поздно солдаты двинулись на толпу, да мы вместе с тобой делали вид, как их безвыгодный замечаем, же скоропостижно хэнд матери вцепилась ми на плечо. Я почувствовала, на правах возлюбленная вздрогнула, даже если бери лице у нее ничто безвыгодный отразилось: симпатия остановился стойком наперекор нас. Приземистый, от круглой, красной физиономией, во праздник жизни некто был в состоянии взяться мясником alias виноторговцем. Голубые глазки бравурно искрились.

— Ach, was für schöne Erdbeeren! [41]

Игриво, из легкой пивной хрипотцой, на правах разнежившийся обыватель на парадный день. Подхватил жирными пальцами клубничину, сунул на рот.

— Schmeckt gut, ja? [42] — Засмеялся, почти что добродушно. Щеки надул. — Wu-n-der-schön! [43] — Изобразил удовольствие, комично выкатывая в меня глаза.

Я бессознательно улыбнулась.

Мать предостерегающе сжала мое плечо. Я ощутила беспокойный погода ее пальцев. И опять-таки взглянула возьми немца, пытаясь уразуметь причину ее напряжения. Он показался ми малограмотный страшнее тех, кто именно порой наведывался для нам во деревню; ваш покорный слуга бы сказала, даже если в меньшей мере страшным, на своей высокой шапочке вместе с козырьком равно вместе с одним-единственным пистолетом во кобуре. Я снова-здорово улыбнулась, вернее сознательно матери, нежели отчего-нибудь еще.

— Gut, ja, [44] — повторила я, кивнув.

Немец снова-здорово рассмеялся, взял единаче одну клубничину равным образом трогай назад через толпу, глупо похоронный на своей черной форме нате фоне рыночного многоцветья.

Позже мамка попыталась ми объяснить. Опасна всякая военная форма, а черная — опасней всего. Черные — сие далеко не нетрудно военные, сие армейская полиция. Даже накипь немцы их боятся. Эти способны получи всякое. То, аюшки? ми сумме девять лет, их отнюдь не остановит. Чуть безграмотный эдак ступила, за минутный срок пристрелят. Пристрелят? Наверное, аз многогрешный ослышалась. Лицо у матери было каменное, только звук дрожал, равно симпатия всё-таки прикладывала длань ко виску чудеса да и только равно беспомощно, во вкусе якобы сделано приближались ее головные схватки. На меня ее угроза особого образ действий безграмотный возымело. Это была моя первая паяльник ко носу совещание из реальным врагом. Потом, получи и распишись верхушке Наблюдательного Пункта, автор инда вместе с некоторым разочарованием вспоминала того немца во вкусе произведение очень безобидное. Я ожидала увидать хоть сколько-нибудь сильнее впечатляющее.

Базар заканчивался на полдень. Мы уж искони однако распродали, однако задержались, чтоб подмазать колеса себя кое-чего равно остановить выбор всякие остатки, которые нам порой перепадали с других владельцев лотков: перезрелые фрукты, конечности мяса, подгнившие овощи, которые сделано воспрещается хранить. Мать послала меня для зеленщику, а самоё тем временем сторговала обрубок старого парашютного шелка у торговки шитьевым товаром воспитательница Пети; чисто свернув, сунула отрез во углубление передника. Материю на те период сыт по мнению горло было нелегко, да мы из тобой однако ходили во перешитом с старого. Мое платье, например, было стачано изо двух разных: шаровой бюстье равным образом синяя полотняная юбка. Парашют, сказала мать, нашли на нива стойком ради Курлэ, да в настоящее время изо него выйдет новая блузка пользу кого Ренетт.

— Кучу денег выкинула, — ворчала мама так ли не без; гордостью, так ли сердито. — Ишь, равно как умеет их народ приспосабливаться, инда да на войну. Падать падают, а приземляются для всё-таки четыре.

Я спросила, относительно кого она.

— Да евреи, — ответила мать. — Эти с пыли денежки делают. За худой клочочек шелка столько заломила, а однако самой ни гроша безграмотный стоило.

Она сказала сие минуя всякого возмущения, ажно от некоторым восхищением. На моего вопрос, нежели но занимаются евреи, туманно пожала плечами. Видно, самоё разумно далеко не знала.

— Наверно, тем же, нежели равным образом мы. Крутятся. — Она погладила до карману, идеже лежал шелк, равным образом втихую сказала: — Но по сию пору ж несправедливо. За итог других.

Мне сие показалось нелепым. Подумаешь, столько страстей ради какого-то куска шелка. Но любовь Ренетт было законом. Ей предназначались кусочки бархатных лент, вслед ними приходилось возвышаться во очереди, их приходилось возьми в некоторой степени выменивать; сливки изо старых материных платьев; белые гольфики, чтоб грясти любой праздник на школу. И даже да мы не без; тобой от Кассисом отнюдь не удостаивались ничего, за исключением башмаков получи деревянной подошве, у Ренетт были кожаные черные туфельки от пряжками. По мне, где-то за бога. Я привыкла ко материным странностям.

Словом, вместе с незанятый корзинкой автор обходила лотки. При виде меня люди, знавшие насчет наши беды, отдавали ми то, в чем дело? малограмотный сумели продать: пару дынь, изрядно баклажан, эндивий, шпинат, кочень брокколи, пригоршню мятых абрикосов. Булочник, у которого аз многогрешный купила хлеб, взъерошив ми копна белой через невзгоды пятерней, кинул на мою корзинку пару круассанов. Поболтала не без; торговцем рыбой относительно наши рыбацкие дела, да дьявол сунул ми хороших рыбных обрезков, даже если на бумагу завернул. Когда торговец отвернулся, оттаскивая баул из красным луком, мы застряла у его фруктово-овощного прилавка, из всех сил стараясь, чтоб меня невыгодный выдали глаза.

И тутовник ваш покорнейший слуга увидела его получи и распишись земле, стоймя у прилавка, вблизи от ящиком цикория. Тогда апельсины были редкость; обернутые с головы на лилово-красную мягкую бумажку, они лежали для подносе получи самом солнце. Я инда безграмотный надеялась различить хоть бы бы одинокий на первоначальный а муж прибытие во Анже, равно гляди они, лежали здесь, гладкие равно таинственные на своей бумажной оболочке, число апельсинов, выложенные во ряд, чтоб перепаковать заново. Внезапно ми захотелось подхватить апельсин, захотелось круглым счетом неистово, этак неудержимо, почто сильнее ни относительно нежели ваш покорный слуга равно воображать безвыгодный могла. Другой экий потенциал удерживать родимая далеко не представится.

Ближайший ко ми цитрус лежал получай самом краю подноса, с насчет мой носка. Зеленщик так же стоял ко ми спиной. Его помощник, мальчишка, согласно виду сверстница Кассиса, был занят укладыванием ящиков на комби грузовичка. Кроме автобусов, здесь других машин почитай безграмотный было. Выходит, пронеслось на мыслях, торговец засранец невыгодный бедный. Значит, моему замыслу несложно обнаружить оправдание.

Сделав вид, мнимый рассматриваю груду мешков из картошкой, автор этих строк скинула из айда сабо. Потом тихомолком потянулась впереди разутый ногой равным образом пальцами, натренированными ради годы лазанья в соответствии с деревьям, столкнула померанец не без; подноса. Он откатился, по образу равно было задумано, крошечку вбок, в некоторой степени скрывшись лещадь зеленой клеенкой, прикрывавшей недальний лоточек бери козлах.

Я безотлагательно набросила в королек корзинку, по прошествии времени наклонилась, в качестве кого мнимый вытрясти камешек изо сабо. В просвете посередь ногами автор видела, что ботвинник поднимает из поместья оставшиеся ящики от товаром равным образом водружает их во фаэтон грузовичка. Он малограмотный заметил, какой-никакой мы проделала трюк, с тем доставить померанец ко себя на корзину.

Как просто. Все оказалось ультра- просто. Сердце у меня безысходно билось, ланиты пылали что-то около неистово, сколько моя особа была уверена: обязательно кто-нибудь заметил. Апельсин во корзинке казался ми тяжелым, безошибочно боевая граната. Я выпрямилась по образу ни во нежели далеко не бывало, повернулась, чтоб переться ко лотку матери.

И тута весь нет слов ми оборвалось. С того края площади единодержавно с немцев сосредоточенно получай меня смотрел. Он стоял у фонтана, крохотку ссутулившись, да курил сигарету, зажатую посредь пальцев на округленной ладони. Рыночная люди обходила его стороной; возлюбленный стоял по одному через сутолоки равным образом малограмотный отрываясь глядел получай меня. Он, несомненно, видел, во вкусе моя персона стянула апельсин. Просто никак не был в состоянии безграмотный видеть.

Я смотрела получи и распишись него в качестве кого завороженная, далеко не на силах выйти от места. Скулы напряглись. Запоздало пришли получи лоб широк рассказы Кассиса насчет изуверство немцев. Этот а без затей стоял да смотрел держи меня. Интересно, вроде немцы расправляются вместе с ворами? И туточки беспричинно спирт ми подмигнул.

Я единаче момент смотрела сверху него, попозже стремительно повернулась да пошла, пылая щеками, почти что равно вознамериваться забыв насчет лима получи и распишись дне корзинки. Я неграмотный смела опять-таки повысить сверху немца глаза, добро бы прилавок матери был близ с того места, идеже симпатия стоял. Меня беспричинно изо всех сил колотила дрожь, равным образом пишущий эти строки безвыгодный сомневалась, ась? источник заметит, однако симпатия для меня хоть далеко не взглянула. Я безвыездно миг чувствовала задом взор сего немца; его лукавое, насмешливое подмигивание, согласно правилам гвоздь, дырявило ми голову. Я, казалось, целую век ждала да ждала удара, же удара невыгодный последовало.

Потом пишущий сии строки поехали домой, разобрав нестандартный ростильня равным образом сложив произведение живописи да козелки назад на двуколку. Я сняла карман из морды кобылы да осторожно, взявшись средь оглобель, повела ее прочь, весь минута чувствуя затылком взор немца. Апельсин был спрятан на кошель передника, спервоначала закутанный изумительный влажную газету ото торговца рыбой, чтоб мамка безвыгодный учуяла. Руки ваш покорнейший слуга держала во карманах, чтоб апельсинчик нечаянно никак не выпятился равным образом никак не вызвал у нее подозрений. За всю обратную в сторону моя персона далеко не проронила ни слова.


0.

Про бигарадия пишущий эти строки безвыгодный рассказала ни единой душе, вдобавок Поля, а ему всего-навсего потому, что-нибудь дьявол врасплох заявился держи Наблюдательный Пункт равным образом застал меня на одну секунду любования моим трофеем. Поль впервинку во жизни увидал апельсин. Сначала принял его после мячик. Потом взял на руки, подержал, перекатывая изо ладони на ладонь, крохотку ли далеко не благоговейно, как бы лже- буква диво дивное вот поэтому и оно расправит волшебные крыла равным образом улетит.

Мы разрезали зерно пополам, держа половинки по-над двумя широкими листьями, чтоб отнюдь не пролить ни лекарство драгоценного сока. Это был замечательный, тонкокожий апельсин, не без; легкой кислинкой во глубинах своей сладости. Помню, наравне ты да я подлизывали всё-таки капельки сока, на правах выгрызали зубами копра вместе с корки, в духе дальше высасывали остатки, ноне вот рту безвыгодный отсюда следует тяжко равным образом вязко. Поль хоть сколько-нибудь неграмотный ухнул кожуру ниц не без; верхушки Наблюдательного Пункта, аз многогрешный в срок его удержала.

— Дай мне, — сказала я.

— Зачем?

— Нужно кое ради чего.

Когда возлюбленный ушел, пишущий эти строки осуществила последнюю деление своего замысла. Порубила перочинным ножиком двум половинки апельсинной кожуры нате мелкие кусочки. Пока резала, бил на ноздри букет апельсинового масла, горький, будоражащий. Листья, которые наша сестра использовали взамен тарелок, ваш покорный слуга равно как порубила; благоухание через них шел слабый, хотя равным образом они пригодятся, чтоб лузга подольше малограмотный высыхала. Потом моя особа сложила эту состав во муслиновый лоскут, сворованный с материнской кладовки, да туго-натуго увязала. После положила муслиновый мешочек из его пахучим содержимым во жестянку из-под табака равно сунула ее на карман.

Все, готово.

Из меня получился бы превосходный убийца. Все было тщательно спланировано, мелкие последки преступления ликвидированы на считаные секунды. Я выкупалась на Луаре, дабы снести вместе с себя малейшие остатки запаха — из рта, со щек, от рук; терла грубым речным песком ладони предварительно красноты, прежде ссадин, вычищала подина ногтями концом заостренной палочки. Идя вследствие поле сообразно дороге для дому, срывала пучки дикой мяты, терла подина мышками, руки, коленки да шею, дабы мизерный денсосигнация запаха перешибить жарким ароматом свежих мятных листьев. И матушка ни аза неграмотный почуяла, от случая к случаю моя персона явилась домой. Она готовила тушеную рыбу изо рыночных обрезков, объединение дому изо кухни плыл толстый смрад розмарина, чеснока, помидоров равным образом шипящего масла.

Отлично. Я тронула табачную жестянку на кармане. Очень ажно отлично.

Конечно, паче бы сие был четверг. Ведь соответственно четвергам Кассис от Ренетт большей частью ездили во Анже, на данный воскресенье им выдавались карманные деньги. Считалось, почто накануне карманных денег моя персона временно безвыгодный доросла — держи сколько ми их тратить? — хоть моя персона была уверена: стрела-змея моя особа бы нашла нате что. К тому же, говорила ваш покорнейший слуга себе, в отлучке гарантии, что-нибудь выше- очертание сработает. Сначала надлежит его испробовать.

Предварительно приоткрыв, моя персона спрятала жестянку подо печку на важный комнате. Печка, конечно, была холодная, да трубы, соединявшие ее вместе с теплой кухней, были хватает горячи чтобы осуществления мой плана. Через до некоторой степени минут предмет муслинового мешочка начатие пускать ехидный запах.

Мы уселись обедать.

Жаркое получилось отменное; рдяный черемша вместе с помидорами, вместе с чесноком равно травами, варенный во белом вине, кусочки рыбы чувствительно поблескивали промежду жареного картофеля равным образом головок лука-шалота. Свежее зарез на те век было редкостью, хотя пикули да мы не без; тобой выращивали сами, равно у матери было припрятано по-под полом во погребе три дюжины бутылок оливкового масла, а и цвет сорта белого вина. Я из жадностью накинулась сверху еду.

— Буаз, убери локти со стола! — Резко окрикнула меня мать, однако автор этих строк заметила, как бы ее грабки привычным жестом самочки с лица тянутся для виску, равным образом органически улыбнулась. Сработало.

Мать сидела ближе всех ко трубе.

Мы ели молча, равно единаче пару крата ее пальцы, крадучись, ползли вверх, сообразно щекам, ко глазам, для вискам, наравне бы проверяя, сытно ли прилегает кожа. Кассис из Рен не проронив звука уткнулись носами на тарелку. Воздух давил, дневная жара наливалась свинцом, равным образом у меня самой через жалости с грехом пополам безвыгодный заболела голова.

Внезапно матерь прямо сказала:

— Пахнет апельсином. Кто принес апельсины во дом? — Голос пронзительный, разящий. — Ну, отвечайте?

Мы в молчании замотали головой.

Снова в таком случае но перемещение руки. Теперь мягче, щипанцы щупают, потирают кожу.

— Я знаю, моя персона чувствую, пахнет апельсином. Никто аккуратно во дворец их безвыгодный приносил?

Кассис со Рен сидели ниже нас ото табачной жестянки, для тому но их через нее отделяла да кастрюля, источавшая палящий зловоние корень зла равным образом рыбы на масле. Поскольку материнские приступы были нам сейчас никак не во новость, брату со сестрой в эту пору невыгодный пришло бы да на голову, что такое? благоухание апельсина существует бери самом деле, безвыгодный во материнском воображении. Я паки улыбнулась, получи и распишись сего крат незаметно, прикрывшись рукой.

— Буаз, хлеб, пожалуйста!

Я подала ей гренок во круглой корзиночке, возлюбленная взяла кусок, стала досаждать его неуклонно в красной клеенке, надавливая пальцами мякоть, кроша сообразно столу. Меня бы симпатия из-за такое обязательно нелицеприятно одернула.

— Буаз, пирожное принеси, пожалуйста.

Я вышла ради стола со через силу скрываемым чувством облегчения. От напряжения равным образом страха хоть подташнивало; автор корчила глупые рожи во начищенные давно блеска днища сковородок. На пирожное было приготовлено еда со фруктами равным образом материным печеньем, понятно, раскрошившимся; — красивое возлюбленная распродала, к в домашних условиях оставила неудавшееся. Я заметила, зачем родимая из подозрением осматривает привезенные нами из базара абрикосы, вертит на пороге глазами, даже если обнюхивает, мнимый какой-то изо них может предстать замаскированным апельсином. Теперь хэнд у нее отнюдь не отрывалась ото виска, ровно защищала штифты ото солнечного света. Взяла половинку печенья, раскрошила, оставила держи тарелке.

— Рен, посуду мыть! Я, пожалуй, пойду ко себе, прилягу. Кажется, паки голову натирать мозоли начинает.

Голос матери на срок невыгодный дрожал, только лишь информированный тик, исключительно слабое беспрестанное портаменто грабки в области щеке для виску выдавали ее недомогание.

— Рен, невыгодный не обращай внимания задернуть занавески наглухо. И ставни. Буаз, чтоб тарелки разложить в качестве кого следует. Смотри далеко не забудь.

Даже во этом состоянии симпатия пеклась по отношению том, чтоб поберечь организованный ею порядок. Чтоб тарелки были составлены за размеру равным образом цвету, каждая протерта мягкой салфеткой равно позднее досыха вытерта чистым, крахмальным чайным полотенцем. Чтоб ни плошки безвыгодный поручать неприбранным провешиваться возьми кухонном столе; неважнецкий поблажки. Чайные полотенца ровными рядами вешались сохнуть получай веревке.

— Мои лучшие из лучших тарелки помой горячей водой, слышишь? — Это сказано сварливо; дались ей ее соль земли тарелки. — Да никак не позабудь вытереть, не без; обоих сторон. И невыгодный смей помещать мои тарелки, все еще влажные, слышишь?

Я кивнула. Она повернулась, скривившись.

— Рен, проследи, во вкусе сделает.

Глаза горели странным лихорадочным блеском. Она взглянула нате часы, ее чудеса в решете передернуло.

— И двери заприте. Ставни тоже. Наконец-то, кажется, возлюбленная собралась уходить. То равным образом деяние оборачивалась, медлила, адски малограмотный желательно ей миновать нас одних, дозволять самим себе, своим маленьким тайнам. Бросила ми отрывисто, некогда неестественно, от затаенной тревогой:

— В общем, Буаз, безграмотный не обращай внимания по поводу тарелок, сие все. И ушла. Было слышно, как бы симпатия наливает воду на рукомойник на ванной. Я задернула тяжелые шторы во больший комнате равно в так же время склонилась, чтоб выбусать табачную жестянку. Потом вышла во переход равным образом сказала громко, чтоб симпатия услыхала:

— Пойду во спальнях всегда прикрою!

Начала моя особа со спальни матери. Я закрыла ставни, задернула занавески равным образом скрепила в среде собой, в дальнейшем борзо оглянулась. Из ванной как и прежде доносился плеск воды, было слышно, в качестве кого матерь чистит зубы. Быстро да яко похитчик в нощи ступая, аз многогрешный вынула ее подушку с полосатой наволочки, в рассуждении сего кончиком перочинного ножика проделала маленькую дырочку во шве равно пропихнула в середку муслиновый мешочек. Рукояткой ножа автор этих строк пропихнула его как бы позволительно дальше, воеже симпатия неграмотный выпирал для поверхности. Потом не без; безысходно бьющимся сердцем всунула подушку во наволочку, разгладила морщины возьми одеяле, чтоб малограмотный пробуждать подозрений. Мать издревле подмечала такие вещи.

И успела вроде единовременно вовремя. Мы столкнулись со матерью на дверях, а она, взять хоть да взглянула нате меня из подозрением, далеко не проронила ни слова. Вид у нее был рассеянный, воззрение блуждающий, ставни полуоткрыты, черные от сединой вихры распущены. От нее веяло мылом, да на коридорном полумраке симпатия была похожа для госпожа Макбет — эту историю автор как-то подхватила на одном изо журнальчиков Кассиса: так потрет грабки побратанец относительно дружку, так поднимет для виску, гладит, ровно баюкает, который раз потрет доброжелатель что до дружку, предлогом неграмотный березовица апельсина, а кровища пристала ко ним несмываемым пятном.

На секунда моя персона застыла во нерешительности. Она показалась ми ёбаный постаревшей, экий уставшей. Уже да у меня зачаток не без; насильно стучать во висках да мелькнула мысль: аюшки? вместе с ней будет, неравно ваш покорнейший слуга неотложно подойду да уткнусь головой ей во плечо? Глаза резко обожгло. Зачем, дьявол моя особа однако сие делаю? Но тута автор вспомнила насчет Матерую, притаившуюся на мрачной глубине, ее дикий, ядовитый воззрение равным образом относительно ту награду, в чем дело? таится во ее чреве.

— Ну? — черство равным образом студено сказала мать. — Что выпучилась, как бы идиотка?

— Ничего. — Снова на глазах итак сухо. Даже головная глоссалгия стала ускакать что-то около но внезапно, в качестве кого появилась. — Так просто.

Дверь закрылась, щелкнул замок. Я вернулась во большую комнату, идеже меня дожидались братишка вместе с сестрой. Про себя аз многогрешный усмехалась.


0.

— Психованная!

Это паки Ренетт. Привычный выкрик беспомощности, нет-нет да и постоянно аргументы исчерпаны.

Нельзя сказать, чтоб ми продолжительно пришлось ее уламывать; одно обязанности — склонность для помаде равным образом кинозвездам, же касательно доводов внутренние резервы сестры во всякое время были ограниченны.

— Сейчас-то благодаря чего нельзя? — наседала моя особа возьми нее. — Она проспит перед середины завтрашнего дня. Вот сделаем однако в соответствии с хозяйству равно можем ровно идти держи однако четверик стороны. — Я намекающе взглянула бери Ренетт, давая понять, зачем занятие от помадой на срок снова малограмотный закрыто. Всего двум недели прошло. Я невыгодный забыла. Кассис со любопытством посматривал возьми нас; моя персона была уверена, Ренетт ни языкоблудие ему безвыгодный сказала.

— Она взбесится, когда-никогда узнает, — неспешно проговорил Кассис.

Я дернула плечом:

— Откуда? Скажем, что такое? на высокоствольник ходили лешье мясо искать. Очень может быть, зачем для нашему возвращению симпатия сызнова да малограмотный поднимется.

Кассис озабоченно молчал. Ренетт бросила получи него взгляд, умоляющий, тревожный; сказала, нате данный крат уж потише:

— Ладно, Кассис… Она знает. Она выведала про… — Голос ее сорвался. — Пришлось ей нечто рассказать, — закончила сеструха вместе с виноватым видом.

— А, пошел вон оно что!

Кассис получи и распишись момент задержал получай ми взгляд, равным образом ми показалось, якобы во таковой миг в некоторой степени в обществе нами меняется. В его взгляде мелькнуло нечто схоже восхищению. Он пожал плечами: Да пусть, какая разница] — только воззрение совершенно но был настороженный, встревоженный.

— Я невыгодный виновата, — сказала Ренетт.

— Понятно. Это возлюбленная — хитрюга. Верно, хитрюга? — спустя рукава бросил Кассис. — Рано не так — не то время упущено до этого времени одинаково бы пронюхала. — Это была наивысшая похвала, равным образом пару месяцев отворотти-поворотти у меня бы с таких слов насморк потекли, а без дальних разговоров аз многогрешный смотрела держи брата невыгодный моргнув.

— Вдобавок, — продолжал Кассис тем но тоном, — разве ей рассказать, возлюбленная матери невыгодный протрепется.

Мне было только девять, пишущий эти строки была смышленая безвыгодный по части годам, хотя совершенно а до этот поры стоит мала да обиделась получи как-нибудь брошенное оскорбление.

— Я никак не трепло,  — Кассис повел плечами.

— Мне что? Поезжай в здоровье, исключительно расплачиваться из-за себя будешь сама, — припечатал дьявол равнодушно. — С а сие нам следовать тебя платить? На велосипеде довезу. А тогда — по образу знаешь. Остальное твоя забота. Идет?

Это был вызов. Это было написано у него получи и распишись лице. Кассис улыбался презрительно, безграмотный очень добродушной улыбочкой старшего брата, какой соглашаться разбиться из сестренкой последней шоколадкой, а может равным образом что-то около здорово живешь спичкой смазать ей руку, почто деньги темными пятнами запечется подина кожей.

— Но все же у нее таки да нет карманных денег, — меланхолично сказала Ренетт. — Зачем ей о ту пору не без; нами…

Кассис по-молодецки махнул, в качестве кого отрезал: сказал — равным образом всегда тут. И скрестив сверху тити руки, не без; пирушка но улыбочкой ждал, что такое? мы скажу.

— Ну равным образом прекрасно, — отозвалась я, стараясь блюсти в качестве кого дозволяется невозмутимей. — Договорились.

— Отлично, — кивнул брат. — Раз так, завтрашний день едем.


0.

Тут наш брат засуетились соответственно хозяйству. Из колодца натаскали ведрами воду во кухню к готовки равным образом мытья посуды. Горячей воды у нас никак не было — никакого водопровода вообще, лишь послушливый насосик у колодца, на нескольких ярдах через двери во кухню. Электричество неграмотный спешило на Ле-Лавёз, равным образом в некоторых случаях баллонный метан стал редкостью, наша сестра готовили пищу держи валежный плите. Очаг был у нас изумительный дворе, огромный, старомодный, растапливаемый углем, равно сам, наравне сахарная голова, — конусом. Прямо неподалёку вместе с колодцем. Если требовалась вода, наша сестра брали ее оттуда, безраздельно качал насос, иной держал ведро. Колодец прикрывался деревянной крышкой, которая не без; давних пор, пока что вплоть до мои появления нате свет, нате каждый инцидент запиралась висячим замком. Втихую через матери ты да я плескались около насосом, ныряли лещадь холодную струю. У матери бери виду приходилось обращаться корытами от водой, нагретой во медных тазах держи печке, равным образом шершавым темным дегтярным мылом, скоблившим кожу, аккуратно пемза, да оставлявшим получи и распишись поверхности воды серую пену.

В в таком случае воскресенье да мы из тобой знали, что такое? матушка давно вечера не без; постели безграмотный поднимется. Слышали, как бы возлюбленная стонет ночью, ворочается из боку для стегно возьми старой кровати, получи и распишись которой первоначально со ней спал отец; ведь глядишь встанет, начнет ступать из стороны в сторону до комнате, во духоте открывает окно, очки распахиваются со громким стуком, приблизительно ась? паркет дрожит. Я до второго пришествия лежу неграмотный смыкая глаз, слушаю, в качестве кого возлюбленная ходит наверху, топает ногами, вздыхает да бормочет несколько ради себя прерывистым шепотом. Около полуночи автор засыпаю, только приближенно чрез дни просыпаюсь да вновь слышу: мамаша невыгодный спит.

Сейчас меня поражает мое бездушие, хотя если на то пошло ничего, вдобавок затаенной радости, моя особа далеко не испытывала. Ни малейшего раскаяния во своем поступке, ни малейшей жалости ко ее страданиям. Тогда моя особа сего неграмотный понимала, пишущий эти строки да представления далеко не имела, какой-либо мукой может принять вид бессонница. Казалось нетрудно невероятным, чтоб припрятанный во подушку крохотный мешочек был в состоянии начинать источником неимоверных страданий. Чем значительнее возлюбленная вертелась да маялась держи подушке, тем, следует быть, сильней с лихорадочно-потного тепла шеи становился запах. Чем сильней запах, тем нестерпимей нарастало предчувствие. Она говорила себе: вона сейчас, аз многогрешный безошибочно знаю, начнет заболевать голова. Почему-то намерения иным часом случается нестерпимей, мучительней, нежели хозяйка боль. Оно, непреходящей складкой врезавшись во лоб, металось во мозгу, определённо гофер на западне, гоня сон. Нюхом матушка правильно угадывала апельсиновое присутствие, рядом этом понимая, что-то такого оказываться неграмотный может — Господи, отнюдуже тогда приходить апельсинам? — только оранжевый запах, горьковатый, старчески пожухлый, источала каждая частичка во ее комнате.

Она поднялась во три часа равно зажгла лампу, так чтобы предпринять фанера во альбоме. Знать об этом ваш покорный слуга хоть твоя милость что такое? хочешь малограмотный могла — матушка отроду малограмотный помечала дат, да по сию пору а автор поняла.

«Нынче худо, равно как никогда», — пишет она. Мелкий почерк, ряд лилово-чернильных муравьев расползлась за странице.

Лежу во постели равным образом думаю, удастся ли общий уснуть. Хуже сего ни плошки безвыгодный может быть. Лучше б ополоуметь, чтоб ничто никак не чувствовать.

И задним числом ниже, лещадь рецептом картофельного челнок от ванилью, возлюбленная пишет:

Меня рассекло пополам, в качестве кого те часы. Чего отнюдь не взбредет на голову во три часа ночи.

Потом симпатия встала, дай тебе во хмелю таблетки морфина. Она хранила их во шкафчике на ванной, близко со бритвенным прибором мой убитого отца. Я слышала, на правах открылась дверь, как бы усталым скрипом отдавались натертые доски перед ее влажной через пота ногой. Стук бутылочки равно звякание чашки насчёт кувшин, рано или поздно симпатия наливала на нее воду. Шестичасовая сон бежит ото глаз совсем могла стоить на конце концов причиной ее головных болей. Как бы ведь ни было, от случая к случаю ваш покорный слуга проснулась утром, родительница спала равно как убитая.

Ренетт не без; Кассисом до этих пор далеко не проснулись. Свет, сочившийся из-под тяжелой шторы, был зеленоватый, бледный. Должно быть, пяток утра; часов у нас на спальне далеко не было. Я села во кровати, нащупала на полумраке одежду, бурно оделась. Каждый закоулочек маленькой комнаты был ми подходяще знаком. Прислушиваясь ко дыханию Кассиса да Рен — Кассис дышал чаще, вместе с легким присвистом, — пишущий эти строки тихо-тихо прошла мимо их кроватей. До того во вкусе они проснутся, ми потребно угнаться произвести уйму дел.

У двери во спальню матери ваш покорнейший слуга прислушалась. Тихо.

Я знала, почто возлюбленная приняла близкие таблетки, равным образом приходится думать, спит крепко, же сметь ми отнюдь не хотелось. Очень атас аз многогрешный повернула дверную ручку. Доска у меня перед ногой выстрелила что с пушки. Я замерла возьми ходу, вслушиваясь на чухалка матери, неграмотный сбился ли ритм. Дыхание ровное. Я толкнула дверь. Одна створка приоткрыта, равным образом на комнате светло. Мать лежала вперекор кровати. Ночью она, мечась, сбросила от себя покрывало, одна ростверк валялась для полу. Поверх второстепенный лежала ее отброшенная в сторону рука, башка на неловкой позе притулилась у края подушки, волосня свесились впредь до пола. Без особого удивления автор обнаружила, в чем дело? симпатия лежит в духе единовременно получи и распишись праздник подушке, слабо ваш покорный слуга упрятала муслиновый мешочек. Я присела нате корточки. Мать дышала глубоко, медленно. Под посиневшими веками чудеса в решете блуждали зрачки. Осторожно автор подползла пальцами для ее подушке.

Это оказалось просто. Пальцы нащупали узелок во самом центре, повели его отворотти-поворотти для дырке на наволочке. Нащупав мешочек, мы ногтями подтянула его ко себя да под конец безбедно выкатила изо укрытия по прямой во ладонь. Мать невыгодный шевельнулась. Только иллюминаторы пульсировали равным образом подергивались лещадь потемневшими веками, в духе предлогом как заведенная машина следили вслед за чем-то ярким, ускользающим. Рот был полуоткрыт, слюнный отблеск ниточкой протянулся по мнению щеке книзу для матрасу. Что-то подтолкнуло меня доставить мешочек ко самым ее ноздрям, сперва помяв, чтоб крепче пахло, равным образом возлюбленная с убитым видом застонала кайфовый сне, воротила метнулась прочь, брови сдвинулись. Я по новой сунула мешочек ко себя на карман.

Потом предстояло учинить основное. Я в конце оглянулась возьми мать, по образу получи и распишись опасное, притворившееся спящим дикое животное. И подошла ко каминной полке. Там стояли часы. Тяжелые, не без; круглым циферблатом во стеклянном футляре из позолотой. Они целиком неграмотный вязались вместе с маленькой черной каминной решеткой, были чрезмерно вычурны про материнской спальни, однако матка унаследовала их с своей матери равным образом ахти ими дорожила. Приподняв шарообразный неподвижный купол, автор этих строк сторожко перевела стрелки назад. На пятью часов. Шесть. После а сызнова накрыла.

Все, который стояло сверху полке, — фотографию отца на рамочке, покамест одну женскую, похоже бабушкину, глиняную вазу не без; засохшими цветами, блюдечко не без; тремя заколками к пух да одним засахаренным миндальным орехом, оставшимся по прошествии крещения Кассиса, — моя особа методично преобразовала. Фотографии повернула ко стенке, вазу поставила возьми пол, вынула заколки изо блюдечка, опустила на кошель брошенного материнского фартука. Затем подобрала ее одежду равным образом разложила по части комнате во художественном беспорядке. Одно обувь примостила возьми кайма лампового абажура, другое положила для подоконник. Платье осторожно повесила бери планка после дверь, а покрышка распластала за полу, в качестве кого скатерку получи пикнике. Под заключение автор этих строк открыла ее шкаф равным образом распахнула дверцу настолько, чтоб в внутреннем зеркале отразилась сексодром равно она, лежащая бери кровати. Чтоб, когда-никогда проснется, сие мгновенно да увидала.

На самом деле никакого злого умысла у меня на голове никак не было. Я далеко не собиралась ей вредить, попросту хотела сшибить ее не без; толку, пускай решит, примерно построенный ей подступ был сверху самом деле равно что-то возлюбленная во беспамятстве передвигала вещи, раскладывала одежду, переводила стрелки получай часах. Еще зачинатель рассказывал, что, бывает, возлюбленная сделает что-то, а потом неграмотный помнит, что такое? делала, да что-то через дикой боли равно смятения у нее плыло на глазах, отнюдь не говоря ранее для голову. Внезапно ей чудилось, примерно клепсидра на кухне разрезаны пополам, одна половинка едва видна, а вторая равным образом далеко не исчезла, равно чем нее пустота, лишь только голая стена; не в таком случае — не то глядишь этиловый оболочка непосредственно по части себя оказывался неграмотный там, идеже стоял, передвигался за другую сторону через тарелки. Или снег получи голову у человеческого лица — моего, или — или отца, другими словами Рафаэля с кафе-бар — стиралась баба черт, в духе по прошествии какой бы так ни было жуткой операции, иначе симпатия читает, а средина страниц с поваренной книги негаданность исчезает равным образом оставшиеся буквы пляшут на пороге глазами да нуль воспрещено разобрать.

Правда, в то время о всех сих подробностях аз многогрешный да понятки отнюдь не имела. Многое узнала лишь только с того альбома, с ее каракулей, отдельные люди плетение словес были нацарапаны так сказать во лихорадке, положительно в грани отчаяния, — «Чего никак не взбредет во голову во три часа ночи», — отдельные люди казались казенными, небось медицинского заключения, определяющего симптомы от холодной пытливостью аналитика: «Меня, во вкусе те часы, рассекло пополам».


00.

Я вышла с дома, нет-нет да и Рен со Кассисом покамест спали, рассчитывая, аюшки? у меня приближённо полчаса, чтоб обернуться, ноне они неграмотный проснутся. Оглядела небо: оно было ясное, зеленоватое, со светло-желтой полосой у горизонта. Уже, достоит быть, минут цифра что рассвело. Надо спешить.

Я взяла изо кухни ведро, надела сабо, поджидавшие держи коврике у двери, равным образом со всех ног помчалась для реке. Срезала трасса вследствие заднее степь Уриа, идеже семечки воздели близкие бархатистые, вновь баксы головы ко небу. Я бежала пригнувшись, невидимая во листве, ведерце ведь да труд пахнуло согласно ногам. Не все прошло равным образом пяти минут, вроде моя особа была сделано у Стоячих Камней.

В пятерка утра Луара, подернутая дымкой, безмятежна равным образом великолепна. Вода на сии отрезок времени нетрудно чудо, прохладная да загадочно-бледная, песчаные берега встают по-над рекой, по правилам забытые континенты. Вода пахнет ночью, а держи поверхности в таком случае тут, ведь после этого искры нового дня играют слюденистыми отблесками. Сняв обувь равным образом платье, автор критическим взглядом окинула воду. Она казалась совсем неподвижной. Последний с Стоячих Камней, Сокровищный, находился, наверное, футах во тридцати ото берега; катеноид воды у его основы казалась недоверчиво гладкой, вроде шелк, а сие означало, сколько почти ней бурлит сильное течение. «Там не грех утонуть, — беспричинно пронеслось во мыслях, — равным образом ни одна собака пусть даже невыгодный узнает, идеже меня искать».

Но выбора безвыгодный было. Кассис бросил ми вызов. Я должна выплачивать вслед за себя сама. А беспричинно по образу своих карманных денег у меня нет, реальность лишь одна: переполнить кошельком, припрятанным на Сундуке Сокровищ. Конечно, вкушать вероятность, что-нибудь Кассис вынул оттудова кошелек. Если так, придется податься в возможность равным образом сорвать монета у матери. Но сего безвыгодный желательно бы. Не потому, в чем дело? обворовывать плохо, а ради потрясающей памяти матери нате цифры. Она помнила, какое количество у нее денег, прежде последнего сантима, да значит, мое грабёж незамеченным невыгодный пройдет.

Нет. Только Сундук Сокровищ.

С тех пор наравне у Кассиса вместе с Ренетт закончились занятия, держи реку они кое-когда наведывались. У них были приманка богатства — взрослые, — своя тайная радость. В кошельке оставалось общей сложности сколько-нибудь монеток, неграмотный сильнее испарения франков. Я рассчитывала получи и распишись косность Кассиса равно бери его уверенность, что, помимо него, ни одна живая дух невыгодный сможет достичь по коробки, привязанной для дальнему столбу. Потому была убеждена, почто монеты старым порядком там.

Осторожно автор сползла согласно берегу напрямик на воду. Она была холодная, речным илом обволокло сосиски ног. Я брела вперед, доколе влага никак не дошла вплоть до пояса. И тут, почувствовав течение, прямо дернулась, равно как шавка получай поводу. Господи, оно еще катило в всю мощь! Вытянула руку, уперлась на главный столб, оттолкнулась через него во сторону течения, сделала пока что шаг. Я знала, который стойком впереди — яма, ведь место, со которого этот, сызнова мелочной покромка Луары обрывается бог знает куда на тартарары. Когда Кассис отправлялся на подходящий заплыв, на этом месте некто всегда притворялся, как тонет, всплывал животом кверху сверху вид мутной воды, бил руками, орал, отплевываясь бурой луарской водой. Вечно он, пусть бы придуривался неоднократно, сбивал Рен со панталыку, симпатия произвольный раз, на волоске возлюбленный погружался от головой по-под воду, на ужасе визжала.

У меня получи и распишись подобные трюки времени безграмотный было. Носком пишущий эти строки нащупала на воде обрыв. Вот он. Я со всей силы оттолкнулась ото дна, целясь по-другому течения, так, с целью проявить себя снаряжение ото Стоячих Камней. Вода возьми поверхности была теплей да движение никак не такое быстрое. Я как по писаному поплыла чуть-чуть за дуге через первого Стоячего Камня ко второму. Между ними, протянувшимися неровным строем через берега, отдаление было, нужно быть, безвыгодный паче дюжины футов. Можно ото каждого столба одним сильным резким движением пробежать отлично футов, держась несильно навстречу течения, так, ради оно подтаскивало меня для очередному столбу, в духе единовременно когда-когда время вытворять первоочередной рывок. Точно мелкая лодчонка визави ветра, моя персона долго пробивалась для Сокровищному Камню, вместе с каждым гребком чувствуя, во вкусе усиливается течение. Я задыхалась ото холода. Вот ваш покорнейший слуга еще у четвертого столба, остался заключительный попытка ко заветной цели. Течением меня швырнуло ради Сокровищный Камень, равно получай миг меня обуял внезапный, холодящий ужас, вследствие чего что такое? течение, скручивая обрезки равным образом руки, уж тащило меня получи самую середину реки. Тяжело дыша, на панике символически безграмотный ревя, ваш покорнейший слуга умудрилась все совершить побег для камню равным образом ухватилась из-за цепь, привязывавшую Сундук Сокровищ ко столбу. Она была дерьмово скользкая возьми ощупь, весь на буром иле равным образом водорослях, однако из ее через мы подтянулась ко столбу.

На момент прильнув ко нему, моя персона замерла, чтоб отдышаться. Потом, накрепко упершись задом во столб, стала вытягивать Сундук Сокровищ в катеноид с его илистой норы. Это было нелегко. Сама бомбоньерка была никак не особенно тяжелая, только совокупно из чередой да брезентом оказалась всё неподъемной. Теперь, все дрожа, выстукивая зубами ото холода, автор этих строк сражалась из цепью. Наконец в некоторой степени поддалось. Отчаянно суча во воде ногами, чтоб безграмотный уйти ото столба, автор тянула для себя коробку. Тут меня нет слов дальнейший однажды крохотку неграмотный захлестнула паника, при случае тяжелый, скользкий парусина обволок ми ноги, да пишущий эти строки аллегро заработала пальцами, расслабляя веревку, привязанную ко коробке. На минутка ми на ужасе показалось, что-нибудь скованными холодом пальцами ми ни после в чем дело? невыгодный открыть жестянку. Но чисто амбушор сдвинулась, равным образом на Сундук Сокровищ хлынула вода. Фу ты, черт! Но безвыездно а в недрах оказался кошелек, старый, фисташково-коричневый кожаный кошелек, вывешенный матерью ради сломанного замочка. Ухватив кошелек, мы про сохранности зажала его во зубах, затем последним усилием туго завернула крышку, выпустила с рук Сундук, равно тяжестью рабство его сызнова увело ко дну. Брезент, понятно, сгинул, оставшиеся богатства неприкрыто подмокли, да околесица никак не поделаешь. Придется Кассису разыскивать поле посуше интересах своих сигарет. Главное — ваш покорный слуга раздобыла деньги, остальное поуже неважно.

Я поплыла вспять ко берегу; малограмотный доплыв предварительно последних двух столбов, повернула, равно двум сотни ярдов школа веяло меня во сторону тракт в Анже, перед нежели посчастливилось вылезть изо потока, который, стоймя во вкусе рвавшаяся от привязи бурая собака, кидался на закоченевшие ноги, обвивая их определённо цепью. Вся сделка длилась, наверное, минут десять.

Я уговорила себя немножко передохнуть, подставила ланиты первым теплым солнечным лучам, подсушила налипшую возьми кожу пятно Луары. Меня трясло с холода равно ликования. Пересчитала монета во кошельке: их оказалось радикально достанет возьми банкнота во кинофильм да стакаш сквоша. Отлично. Потом мы пошла по-под берега в сравнении со чем течения, туда, идеже оставила одежду. Надела старую юбку, красную мужскую майку, превращенную на сарафанчик, сабо. Бегло осмотрела приманка рыболовные сети, выкинула кое-какую мелочь, что-то оставила к наживки. В бредне чтобы раков обнаружилась нечаянная евфросина во виде маленькой щучки — малограмотный Матерой, понятно, — ее ваш покорнейший слуга швырнула во ведро, захваченное изо дома. Остальной лов — связку угрей с илистого мелководья у длинной песчаной отмели, крупную уклейку изо одной с своих сетей держи весь случаи — равно как покидала на ведро. Это хорошенького понемножку мое алиби, если бы Кассис равным образом Рен ко тому времени, как бы автор вернусь, уж проснутся. Затем эдак а незаметно, в духе явилась сюда, возвратилась полями домой.

Я вы правы рассчитала, прихватив рыбу. Когда подходила для дому, Кассис мылся лещадь насосом, а Ренетт, еще нагрев на тазу воды, галантно терла щечки мягкой намыленной тряпочкой. Сначала они вместе с любопытством уставились бери меня, однако видишь рожа Кассиса приняло привычное насмешливо-презрительное выражение.

— Что, до сей времени невыгодный угомонишься? — Он тряхнул мокрой головой на сторону ведра из рыбой. — И что теперь улов?

— Так, кое-что, — бросила моя персона небрежно. Кошелек лежал во кармане сарафана, и, чувствуя, наравне некто подкупающе оттягивает карман, моя особа в душе ликовала. — Щучка. Небольшая, правда, — добавила я.

— Мелочь — сие что, основа основ — Матерую тебе неграмотный поймать, — со шутливо сказал Кассис. — А, допустим, поймаешь, аюшки? действовать со ней станешь? Ее, такую старую, ажно очищать пустое место малограмотный сможет. Горечь одна, равно костей никак не оберешься.

— Все в равной степени поймаю, — сказала ваш покорнейший слуга упрямо. — Ишь ты! — воскликнул Кассис презрительно. — И что? Загадаешь желание? Запросишь у щуки леодр франков равно фаланстер для левом берегу? Я не проронив ни слова мотнула головой.

— Я бы попросила, чтоб становиться кинозвездой! — сказала Рен, вытирая рыло полотенцем. — Голливуд увидеть, да огни, да аллея Заходящего солнца, чтоб ездить на лимузине равно чтоб было не более платьев!

Кассис метнул во нее испепеляющий взгляд, сие меня здорово развеселило. Потом заново повернулся ко ми равным образом спросил от перед ужаса наглой усмешкой:

— А ты, Буаз? Ты-то зачем у нее выпросишь? Меха? Машины? Виллу во Жуан-ле-Пэне?

Я вновь мотнула головой, отрезав:

— Поймаю, со временем будто будет. Но поймаю точно. Вот увидите.

Минуту Кассис бережливо смотрел бери меня, смешинка сползла у него вместе с губ.

Потом чванливо фыркнул равно продолжил свое омовение.

— Ну твоя милость равным образом штучка, Буаз, — сказал он. — Ну равным образом штучка!

И туточки автор поскорей побежали, временно безграмотный проснулась мать, дорабатывать хозяйственные дела.


01.

Работы получай ферме всякий раз невпроворот. Наносить воды со колонки, расширить во металлических ведрах у стены подо навесом крыши, чтоб никак не нагрелась солнцем. Подоить коз, поймать дойник кисеей равным образом влепить на сыроварню. Потом выпихнуть коз пастись, следить, чтоб неграмотный накинулись получай пикули на огороде. Дать влагалищная пущица курам равно уткам. Обобрать созревшую вслед за кальпа клубнику. Растопить плиту, как например ваш покорный слуга да была уверена, почто матери пока навряд ли придется беда сколько готовить. Отвести нашу кобылу Бекассин для наволок равным образом прилить свежей воды на корыта. При том, зачем крутились да мы не без; тобой со страшной скоростью, сие заняло у нас только зачем не двушник часа, равно ко тому моменту, нет-нет да и автор покончили из делами, жара сделано стояла нестерпимая, ночная влажность сейчас тотально выпарилась изо пропекшейся поместья получай дорожках, возьми траве подсохла роса. Пора было ехать.

Ни Ренетт, ни Кассис об деньгах малограмотный заикнулись. С кой стати? Кассис опять-таки отчетливо сказал, чтоб аз многогрешный платила сама, уверенный, который сие невозможно. Рен когда-то чудеса для меня посматривала, от случая к случаю наша сестра добирали от грядки последнюю клубнику, наверное, ее сбивала от толку моя самоуверенность, равным образом симпатия хихикала, переглядываясь не без; Кассисом. Я заметила, что-то на так утро христова невеста вырядилась где-то особенно — школьная годе на складку, багряный фуфайка вместе с коротким рукавом, гольфы, туфельки; волосоньки завернула яснополянский мудрец сосиской сверху затылке, заколола шпильками. И несло ото нее чем-то незнакомым, приторно-рассыпчатым, смесью фиалок со зефиром, цедилка покрывал экзина помады. Видно, после у нее свидание, подумала я. С мальчишкой, наверное. С кем-то изо школы. Она прямо была оживлена сильней обычного, плут ягоды от грациозной поспешностью кролика, поглощающего фураж во обществе куниц. Продвигаясь средь грядками клубники, пишущий эти строки услышала, в духе возлюбленная шепнула вещь Кассису, в дальнейшем засмеялась, тоненько, нервно.

Меня кольнуло. Уж малограмотный собираются ли они через меня сбежать? Я вынудила Рен ухватить меня из ними, равным образом навряд ли ли они пойдут получи и распишись попятную. Но во всяком случае они убеждены, что такое? денег у меня нет. И значит, допускается удаться во кинематограф минуя меня, откинуть меня ожидать где-нибудь у фонтана нате рыночной площади либо — либо погнать куда-то, выдумав какое-нибудь поручение, а самим пуститься в путь получай встречь со своими приятелями. Я исподлобья обмозговывала ситуацию. Пусть они что-то около думают. Так уверены на себе, что-нибудь упустили изо вида простейшее урегулирование проблемы. Рен ни вслед что такое? бы далеко не пустилась водой в соответствии с Луаре для Сокровищному Камню. Кассис как прежде считал меня козявкой, очень благоговеющей хуй обожаемым старшим братцем, чтоб безо его позволения решиться получи и распишись что-нибудь этакое. Временами спирт поглядывал возьми меня да довольно, не без; насмешливыми искорками во глазах ухмылялся.

В восемь наш брат отправились на Анже, моя особа примостилась нате заднем колесе огромного равным образом нескладного велосипеда Кассиса, как лев вклинившись ногами пониже руля. У Рен аквапед был в меньшей степени равно изящней, со высоким рулем равно кожаным седлом. На руле висела корзинка, во которую симпатия уложила бутыль кофей со цикорием равно три одинаковых свертка со бутербродами. Чтоб спасти прическу, сеструха повязала голову белым шарфом, да его и концы в воду вились в соответствии с ветру нет слов период езды. Три-четыре раза по части пути я останавливались, пили кофий с бутыли на корзинке Рен, ощупывали шины, подкреплялись бутербродами вместе с сыром взамен завтрака. И вишь подъехали ко окраине Анже, миновали college — сегодня сверхсекретный нате каникулы, от парой немецких старослужащий нате часах у ворот, — равным образом двинулись соответственно улицам, окаймленным беленькими домиками, для центру.

Киношка «Palais-Doré» располагалась получи и распишись центральной площади, рядом с того места, идеже бывал рынок. Площадь во серия рядов была окружена магазинчиками, многие ни вселенная ни заря уж открывались, да какой-то куверта вышел не без; ведром воды купать щеткой тротуар.

Мы завели велосипеды на переулок среди парикмахерской да скоромный лавкой вместе с на все пуговицы закрытыми ставнями. Проулок был через силу односторонний чтобы прохода равно огулом завален камнями да мусором; пожалуй, когда отстать велосипеды здесь, десятая спица бери них малограмотный позарится. Женщина бери terrasse у кафешка улыбнулась нам равным образом поздоровалась; тама собралось еще малость воскресных посетителей, пили кофеек не без; цикорием, ели круассаны alias крутые яйца. Проехал мимо бери велосипеде, имеет принципиальное значение сигналя, мальчишка-посыльный. В газетном киоске у церкви продавали информационные сводки. Кассис огляделся равным образом направился для киоску. Я видела, равно как дьявол протянул черт знает что продавцу равно оный сунул Кассису сверток, что братуха безотлагательно заткнул вслед за пояс.

— Это что? — из любопытством спросила я. Кассис есть серо-буро-малиновый жест. Он был прямо горд собой, круглым счетом горд, который был в состоянии себя сделать возможным отреагировать безвыгодный сразу, позлить меня. На время вытянув закуток свернутой пачки да после этого но упрятав ее снова, спирт заговорщическим шепоточком сказал:

— Комиксы! Истории из продолжением, — да имеет большое значение подмигнул Рен. — Журнал для американское кино!

Рен взвизгнула с радости, потянулась ко нему:

— Дай мне! Покажи!

Кассис раздосадованно замотал головой.

— Т-с-сс! Ты что! — Снова понизив голос, поуже только-только слышно шепнул: — Это спирт ми по мнению знакомству. Черный рынок. Под прилавком на меня держал.

Ренетт на восхищении уставилась возьми брата. Меня но сие больше всего неграмотный впечатлило. Может, потому, сколько сызнова безграмотный чрезмерно понимала, какая сие редкость. Может, потому, сколько двинувшиеся во развертывание мовра протеста побуждали со презрением взглядывать сверху все, нежели кичился муж брат. Я повела плечами, демонстрируя свое безразличие, хотя бы ми равным образом было любопытно, вместе с что такое? бы газетному торговцу действовать Кассису такие подарки. Но подумав, автор этих строк решила, что, наверно, братан не мудрствуя лукаво хвастает. Ну да безмолствовать ваш покорный слуга далеко не стала.

— Если б пишущий эти строки завела крыша от черным рынком, — сказала я, скорчив презрительную мину, — стрела-змея будьте уверены, разжилась бы чем-нибудь поинтересней, нежели старые газетки.

Кассис был откровенно уязвлен.

— Что ми надо, так да достаю, — немедленно парировал он. — Комиксы, курево, книжки, реальный кофе, шоколад. — И насмешливо, вместе с издевкой добавил: — Ты даже если денег возьми кредитный билет во кинематограф выманить безвыгодный можешь!

— Это я-то никак не могу?

Улыбнувшись вот полный рот, моя персона вынула кошелек с кармана передника. Слегка потрясла им, чтоб Кассис услышал, вроде звенят монетки. От изумления симпатия опешил. Он узнал кошелек.

— Ах твоя милость ворюга! — вырвалось у него наконец. — Вот дрянь, расхитчица поганая!

Я взглянула получи него, так смолчала.

— Откуда это?

— Поплыла равным образом достала, — со вызовом ответила я. — И никакая ваш покорнейший слуга никак не воровка. Сокровище наше общее.

Но Кассис меня малограмотный слушал.

— Вот дрянь, чисто воровка, — повторял он. Видно, его задело, аюшки? отнюдь не возлюбленный нераздельно может уловчиться равным образом несколько достать.

— Чем моя персона плоше тебя от твоим черным рынком? — флегматично сказала я. — Разве сие малограмотный одно равно так же? — Я сделала паузу, чтоб одарить ему как бы годится переварить. — Ты не мудрствуя лукаво злишься, в чем дело? ваш покорнейший слуга сумела тебя переплюнуть.

Кассис ошалело смотрел возьми меня.

— При нежели тогда это? — проговорил возлюбленный наконец.

Я продолжала со вызовом вскидывать глаза на кого получи и распишись него. Кассиса вечно было не мудрствуя лукаво расколоть. Как после равным образом его сына. Ни тот, ни противоположный больше всего штукарить отнюдь не умели. Раскрасневшись, Кассис ранее перешел в крик, позабыв насчет всю конспирацию:

— Да автор все, в чем дело? хочешь, могу достать, — злобно шипел он. — Настоящие удочки про твоей дурацкой щуки, жвачку, туфли, шелковые чулки, аж шелковые трусики, коли хочешь!

Я звучно расхохоталась. В наших условиях равно около нашем воспитании само называние по части шелковых трусиках было полной нелепостью. В ярости Кассис схватил меня после плечи, тряхнул.

— Прекрати немедленно же! — В исступлении речь его срывался. — У меня связи! Есть люд всякие. Я могу настрять в зубах все, начисто все!

Видите, вроде несложно оказалось исключить его изо себя. В чем-то Кассис был избалован, чересчур окрылен славой всемогущего старшего брата, мужской пол во доме, первого, который стал подвигаться во школу, самого большого, самого высокого, самого умного. Отдельные приступы сумасбродства — рывок во лес, удальство получай берегах Луары, мелкое скотокрадство из рыночных прилавков равно изо лавок во Анже — вырывались у него неожиданно равно хоть сколько-нибудь истерично. Никакого особого куража самостоятельно некто подле этом неграмотный испытывал. Похоже, прямо-таки хотел как бы показать нам из сестрой иначе говоря самому себе.

Я безоговорочно наступила брату в больную мозоль. Он эдак бешено впился пальцами ми во плечи, что-то на другой день сие грозило появлением нате коже крупных, равно как спелые ежевичины, пятен, да моя персона равно виду малограмотный подала, что такое? ми больно. Наоборот, смотрела в него отнюдь не мигая, стараясь переглядеть.

— У нас вместе с Рен очищать друзья, — сказал он, ранее никак не беспричинно громогласно равным образом приблизительно взяв себя во руки, так так же впиваясь пальцами ми во плечи. — Могущественные друзья! Откуда, твоя милость думаешь, у нее взялась сия помада? Или духи? Или та хреновина, которой возлюбленная всякий в один из дней мажет лик преддверие сном? Как твоя милость думаешь, отнюдуже весь это? И каким образом, твоя милость думаешь, сие нам достается?

Тут возлюбленный отпустил меня, хотя во его глазах, невзирая возьми ухарство, автор этих строк увидела смятение. И поняла, сколько дьявол ошалел через страха.


02.

Фильма автор едва невыгодный помню. Это был «Circonstances Atténuantes» [45] со Арлетти равно Мишелем Симоном, благообразный фильм, некоторый Кассис из Рен поуже видели. Рен, кайфовый всяком случае, сие неграмотный огорчило; она, никак не отрываясь, заколдованно пялилась нате экран. Мне буква регесты показалась надуманной, сверх меры далекой ото моей жизни. К тому а мои мысли были заняты капли другим. Дважды ястык на проекторе обрывалась; нет слов следующий единожды на зале зажгли свет, да публика раздражительно зашумели. Растерянного вида смертный во смокинге призвал для тишине. Группа немцев, сидевших на углу, взгромоздив шлепанцы в спинки передних сидений, принялась с расстановкой ударять во ладоши. Вдруг Рен, последовательно вышедшая изо своего транса да сейчас начавшая разгневанно высказываться относительно обрыва фильма, с азартом вскрикнула:

— Кассис! — Она потянулась вследствие меня ко брату, равно мы почувствовала сладковатый ненатуральный запах, исходивший с ее волос. — Кассис, некто здесь!

— Тс-с-с! — зло зашипел Кассис. — Не оборачивайся.

Некоторое миг Рен не без; Кассисом сидели, уставившись торчмя до собой, со застывшими, как бы у манекенов, физиономиями. Потом братик краешком рта, наравне доводится на церкви, изрек:

— Кто?

Ренетт на волоске достопримечательно скосила глазищи на угол, идеже сидели немцы.

— Там, сзади, — ответила возлюбленная тем а манером. — С какими-то незнакомыми.

Вокруг ватага стучала ногами равным образом орала. Кассис осмотрительно кинул беглец лицезрение вбок.

— Потом, в некоторых случаях погасят свет… — буркнул он. Минут сквозь десятеро земля стал гаснуть, да микрофильм возобновился. Кассис, пригнувшись, стал проникать со своего места ко задним рядам. Я пустилась следовать ним. На экране Арлетти играла глазками да поводила бедрами во обтягивающем убор из глубоким вырезом. В отраженном свете проектора, озарившем наши согнутые, бегущие фигуры, личико Кассиса казалось сизой маской.

— Идиотка, чеши обратно! — зашипел возлюбленный получи меня. — Кто тебя звал? Ты однако испортишь!

Я замотала головой:

— Ничего аз многогрешный никак не испорчу, кабы твоя милость меня неграмотный будешь гнать.

Кассис неудовлетворенно махнул рукой. Он знал, аюшки? аз многогрешный наобум слов получай бриз малограмотный бросаю. В темноте было заметно, в духе спирт дрожит — в таком случае ли ото радости, ведь ли с страха.

— Не высовывайся, — кинул симпатия ми напоследок. — И малограмотный встревай на разговор.

И во наш брат опустились получи корточки во самом конце зала, неподалёку вместе с сидевшими одиноко средь нижний чин толпы немецкими солдатами. Некоторые с них курили; красные огоньки ведь равно труд озаряли лица.

— Вон того видишь, от краю? — зашептал Кассис. — Это Хауэр. Мне следует не без; ним поговорить. Ты ни шагу дальше! близко — да ни слова, поняла?

Я промолчала. Я отнюдь не собиралась шиш ему обещать. Кассис скользнул во коридор ко тому месту, идеже сидел боец соответственно имени Хауэр. С любопытством оглянувшись по части сторонам, автор этих строк отметила, сколько ни одна душа невыгодный обращает для нас ни малейшего внимания, исключая одного немца, стоявшего позади, худощавого, от острым носом равно острым подбородком, молодого, на пилотке, несколько сдвинутой набекрень, равным образом вместе с сигаретой на руке. Рядом Кассис нечто наскороту нашептывал Хауэру, позже зашуршали какие-то бумажки. Остроносый ганс усмехнулся ми равным образом махнул рукой от сигаретой.

И после этого меня как бы током ударило: моя персона его узнала. Это был оный самый рядовой от рыночной площади, тот, какой-никакой видел, на правах ваш покорный слуга украла апельсин. С один момент ваш покорный слуга остолбенело, безвыгодный отрываясь, смотрела бери него.

Немец заново помахал рукой. Отблески света вместе с экрана, освещая лицо, провели около глазами, перед скулами щек черные зловещие тени.

Я бросила слабонервный суждение получи и распишись Кассиса, хотя брательник был чересчур увлечен разговором со Хауэром, ему было безграмотный поперед меня. Немец а так же выжидающе для меня смотрел, легкая улыбочка играла получи губах. Он стоял ряд на известном расстоянии ото сидящих. Сигарету держал из-за кончик, пряча на округленной ладони; получай освещенной коже растопырки малопонятно выделялись кости. В военной форме, а кителек расстегнут. Сама отнюдь не знаю почему, только сие меня приободрило.

— Поди сюда, — втихую сказал немец.

Я онемела. Рот как забило соломой. Ада бы бежать, ага на ногах уверенности безвыгодный было. И в таком разе я, вскинув подбородок, двинулась ко нему.

Немец усмехнулся, по новой затянулся сигаретой.

— Ты та девчушка из апельсином, верно? — спросил он, в некоторых случаях автор подошла поближе.

Я отнюдь не отвечала.

Похоже, держи мое затишье некто равным образом внимания отнюдь не обратил.

— Ты шустрая. И мы на детстве был такой. — Он полез на имущество равным образом вынул какой-то дисциплина во серебряной бумажке. — На! Тебе понравится. Это шоколад.

Я из подозрением взглянула равным образом буркнула:

— Не надо.

Немец в который раз усмехнулся:

— Хочешь сказать, апельсины тебе вяще по части душе?

Я молчала.

— Помню, у реки был сад, — втихомолку сказал немец. — В деревне, идеже моя персона жил. Там были такие крупные, такие темные сливы, каких пишущий эти строки значительнее нигде безграмотный видал. Вокруг высокая изгородь. Хозяйские собаки шныряют. Все летига пишущий эти строки пытался подобраться для тем сливам. Чего всего-навсего неграмотный перепробовал! Ни что до нежели более беспокоиться невыгодный мог.

Голос у него был приятный, из легким акцентом, штифты посверкивали через пелену сигаретного дыма. Я получай него поглядывала со опаской, малограмотный смея шевельнуться, прикидывая, издевается дьявол полагается мной либо — либо нет.

— Да ко тому но краденое вечно слаще, твоя милость в духе считаешь?

Теперь автор этих строк аккуратно знала, что-то издевается, ставни у меня раздраженно вспыхнули.

Немец, верно, заметил отражение мой лица равно засмеялся, малограмотный убирая шуршики не без; шоколадкой.

— Да ладно, Уклейка, бери! Представь, что такое? твоя милость ее стянула у бошей.

Шоколадка в некоторой степени была растаявшая, автор этих строк поспешила ее съесть. Это был истый шоколад, далеко не белесый, мельчащийся в рту эрзац, тот или другой я от времени до времени покупали на Анже. Немец колюче наблюдал, по образу моя особа ем, а ваш покорный слуга косилась получай него по старинке подозрительно, так вместе с нараставшим любопытством.

— И достали все-таки? — спросила мы в конечном счете из полным ртом шоколада. — Ну, сливы эти?

Немец кивнул:

— Добыл, Уклейка. До этих пор помню их вкус.

— И никак не застукали?

— Что было, ведь было. — Усмешка стала грустной. — Я столько их съел, сколько меня из чего явствует рвать, шелковица меня равно накрыли. Ну равным образом всыпали мне! Но так-таки мы своего добился. Ведь сие главное, верно?

— Ну да, — кивнула я. — Победа сие здорово. — Я помолчала. — Так ваш брат вследствие чего никому никак не сказали для апельсин?

Немец пожал плечами:

— А зачем? Это далеко не мое дело. К тому но у зеленщика их много. Что про него единственный апельсин!

Я кивнула.

— У него да грузовичок есть! — сказала я, вылизывая серебряную бумажку, чтоб ни крошки шоколада невыгодный пропало.

Немец со мной согласился:

— Некоторые стараются только лишь ради себя. Это несправедливо, верно?

Я кивнула:

— Как воспитательница Пети, симпатия во всех отношениях с целью шитья торгует. За отрезок парашютного шелка, что-то ей бескорыстно достался, по дорогой цене дерет.

— Вот видишь!

Тут ваш покорнейший слуга спохватилась: пожалуй, безграмотный стоило апострофировать кого насчет мадемуазель Пети. Искоса взглянула получи и распишись немца, хотя он, казалось, слушал рассеянно. Взгляд его был прикован ко Кассису, продолжавшему вбивать в голову хоть сколько-нибудь Хауэру во конце ряда. Меня вломно кольнуло: со ась? сие Кассис ему интересней, нежели я.

— Это моего брат, — сказала я.

— Ах вона как? — Немец вновь со улыбкой повернулся ко мне. — Значит, семейка. Скажи-ка. И сие фактически единаче никак не невозмутимый комплект?

Я замотала головой:

— Я самая младшая. Фрамбуаз.

— Очень взыграла душа познакомиться, Франсуаз! Я кучеряво поправила:

— Фрамбуаз!

— Лейбниц. Томас.

Он протянул руку. Немного поколебавшись, моя персона ее пожала.


03.

Вот круглым счетом автор познакомилась из Томасом Лейбницем. Ренетт по какой-то причине разозлилась получи и распишись меня из-за то, в чем дело? аз многогрешный вместе с ним разговаривала, равно дулась долго, прежде самого окончания кино. Хауэр сунул Кассису пачку сигарет «голуаз», равным образом наша сестра со ним возвратились бери приманка места, Кассис — затягиваясь сигаретой, моя персона — все на своих мыслях. Только позже того, по образу кончилось кино, автор созрела задавать вопросы.

— Ты сии сигареты имел на виду, нет-нет да и орал, сколько безвыездно можешь достать?

— Ну, имел.

Вид у Кассиса был весть гордый, только все же сидел во нем какой-то страх. Он держал, подражая немцам, сигарету в ряду пальцами на округленной ладони, всего у него сие выходило беда по-глупому равным образом неуклюже.

— Ты им что-нибудь рассказываешь? Рассказываешь?

— Ну, бывает… рассказываем кое-что, — кивнул Кассис вместе с глупой ухмылкой.

— Что?

Кассис есть ни богу свечка ни черту кочерга телодвижение да сказал, понизив голос:

— Все началось из того старого идиота равно вместе с его приемника. Так ему да надо. Нечего было бункер припрятывать, равно нет смысла было изо себя правильного корчить, в отдельных случаях наша сестра из ребятами ради немцами подглядывали. Иногда оставляем мемуары посыльному либо — либо на кафе. Иногда у продавца газет забираем то, что-то они приносят. Иногда они нам самочки передают.

Он старался болтать непринужденно, да чувствовалось, в чем дело? волнуется, нервничает:

— Подумаешь, труд какое! Да превалирующая бошей самочки черным рынком пользуются, посылают вещички на флэт на Германию. То, сколько реквизируют. Ничего здесь такого нет.

Я, подумав, сказала:

— Ну а гестапо?

— Ты, Буаз, по прямой что маленькая! — Кассис разозлился, вроде бывалошное всяк раз, когда-никогда автор этих строк бери него наезжала. — Да в чем дело? твоя милость ради гестапо-то знаешь? — Он со страхом оглянулся до сторонам равным образом заново понизил голос: — Понятно, со этими автор состояние безвыгодный имеем. Тут другое. Говорю тебе, после этого без труда близкие дела. Так либо иначе, тебя сие невыгодный касается.

Я возмущенно вскинулась:

— Это сызнова почему? Я также малость знаю!

И тутовник моя особа пожалела, ась? безвыгодный выдала тому немцу чище для госпожа Пети, неграмотный сказала, почто возлюбленная еврейка. Кассис не без; пренебрежением бросил:

— Да никак не поймешь ты!

Домой автор ехали молча, видно, с мрачного предчувствия, что-нибудь матерь пронюхает, куда ни на есть наш брат удрали минус спроса, но, возвратясь домой, наш брат застали ее во необычном расположении духа. Не было сказано ни пустословие ни насчет дух апельсина, ни насчет бессонную ночь, ни оборона беспорядок, урегулированный мной во ее комнате, зато нас ждал сущий оживленный ужин: оранжевый вайнварм от цикорием, boudin noir [46] вместе с яблоками равно картошкой, серые гречневые блинчики, а сверху третье — clafoutis, [47] свинцовый равным образом сочный, вместе с прошлогодними яблоками равно муравленый жженым сахаром не без; корицей. Как обычно, автор ели молча, же мысли матери, похоже, были приблизительно далеко, возлюбленная целиком позабыла говорить мне, чтоб автор этих строк убрала локти со стола, да как бы примерно неграмотный замечала ни моих разлохмаченных волос, ни моей самодовольной ухмылки.

Должно быть, подумала я, сие лима ее приструнил.

Но упущенное было восполнено для нижеперечисленный день, вдобавок от удвоенной силой, чуть-чуть источник пришла на себя. Мы из всех сил старались отнюдь не попадаться ей получи глаза, в пожарном порядке выполняли близкие роль объединение дому равным образом укрывались бери своем Наблюдательном Посту у реки, так во зрелище нам отдельно неграмотный игралось. Иногда после нами увязывался Поль, так возлюбленный чувствовал, почто в настоящий момент избыточный середи нас, что такое? исключен с нашей компании. Мне было его жаль, пишущий эти строки ажно чувствовала себя несильно виноватой, медянка я-то знала, который как видим существовать изгоем, однако синь порох поделать ныне малограмотный могла. Пусть Поль непосредственно отвоевывает себя блага, во вкусе мы свои.

Кроме того, Поля, как, впрочем, равным образом целое семейный круг Уриа, недолюбливала мать. Считала Поля бездельником, с лени безвыгодный желающим грясти во школу, а через тупости невыгодный способным наметать руку читать, вроде отдельные люди деревенские дети. Родителей его возлюбленная как и безграмотный жаловала — равным образом отца, торговавшего мотылем у дороги, да мать, починявшую людям одежду. Но особенно ненавистен ей был дядя Поля. Сперва пишущий эти строки думала, что-нибудь сие обычное деревенское соперничество. Филипий Уриа был принципал самой немалый фермы во Ле-Лавёз, хозяин необозримых полей подсолнечника, картофеля, капусты равно свеклы, имевший двум чеченец коров, свиней, коз равным образом инда трактор, когда-когда подавляющая местных крестьян все еще пахали от через ручного плуга равным образом лошади, равно вновь истинный доильный аппарат. Я считала, в чем дело? мама ему завидует, ась? сие был волнение бьющейся на одиночку вдовы напересечку зажиточного вдовца. Но безвыездно так же сие было странно, благодаря тому что что-то Филипка Уриа был близкий товарищ отца. Они совокупно рыбачили, дружно плавали на Луаре, имели общие секреты. Филипка собственноручно высек наименование мои отца для памятнике героям войны да каждое воскресенье носил тама цветы. Но источник никогда в жизни малограмотный удостаивала его более нежели кивком. И в такой мере никак не через силу приветливая, за того случая со апельсином матерь стала до сейте поры враждебней для нему.

Признаться, лишь только бессчётно впоследствии что-то чтобы меня прояснилось. И признаться, около вследствие полсотни лет, рано или поздно стала разбирать альбом.

«Уриа ранее знает, — писала она. — Иногда, моя персона замечаю, поглядывает держи меня. Жалостливо равно со любопытством, во вкусе сверху тварь, которую переехал возьми дороге. Вчера вечере видел, во вкусе пишущий эти строки выходила изо „La Rép“ вместе с тем, что такое? ваш покорный слуга у них вынуждена покупать. Ничего далеко не сказал, же мы поняла, что-то догадался. Понятно, спирт думает, который нам хорошо пожениться. Считает, сколько нормально, мол, вдовец от вдовой, учхоз для хозяйству. Брата у Янника нет, чтоб позже него побеждать ферму на домашние руки, а женщине одной такое невыгодный осилить».

Была бы возлюбленная нормальной да милой женщиной, может, равно заподозрила бы моя особа вскорости кое-что этакое. Но милой женщиной Мирабель Дартижан охарактеризовать было хоть твоя милость сколько хочешь нельзя. Тверда была, равно как каменная соль, сера, во вкусе речная тина; пылкость накатывала для нее мгновенно, неукротимо, не без; неотвратимостью летней грозы.


04.

Больше получи и распишись этой неделе поездок на Анже невыгодный случилось, равно Кассис, равным образом Ренетт, казалось, избегали упоминаний что до нашем общении не без; немцами. Что касается меня, насчёт своем разговоре не без; Лейбницем ми равным образом базарить никак не хотелось, однако предать забвению автор его малограмотный могла. Мной попеременке овладевали в таком случае подозрительность, в таком случае странное чувствование собственного могущества.

Кассис нервничал, Ренетт была угрюма равным образом раздражена, к тому же ко всему целую неделю моросил дождь; Луара устрашающе вздулась, равно полина подсолнечника стали сизые ото дождя. Со дня нашей первой поездки во Анже миновало семь дней. Наступил равным образом прошел аляповатый день. На данный раз в год по обещанию родительница на град сопровождала Ренетт, а я от Кассисом остались да насупясь бродили за мокрому с дождя саду. Глядя получи баксы сливы нате ветках, автор вспоминала насчет Лейбница со смешанным чувством неприятности равным образом любопытства. И по сию пору гадала, встречусь ли моя персона не без; ним еще.

Как против всякого чаяния по непредвиденным обстоятельствам сие произошло.

Был базарный день, раннее утро, для данный разок наступила цепь Кассиса запастись провиантом. Рен вытаскивала с ледника увернутые во виноградные листья сыры, родимая собирала во курятнике яйца. Я всего в чем дело? возвратилась из реки вместе с утренним уловом: парой небольших окуньков равным образом парой уклеек, которые порубила чтобы наживки да оставила на ведерке у окна. В нынешний праздник немцы как правило во деревню отнюдь не наведывались, да потому, когда-когда постучали, дверка в духе единожды открыла я.

Их было трое; тандем ми незнакомых равным образом Лейбниц, днесь беда запавший во своей форме, вместе с ружьем помощью плечо. При виде меня его ставни чуточку округлились с удивления, затем спирт улыбнулся.

Если бы малограмотный Лейбниц, автор бы без дальних разговоров захлопнула дверца преддверие носом у незнакомых немцев, в духе Дени Годэн, от случая к случаю они явились прихватывать не без; собой его скрипку. Я бы неотменно позвала мать. Но тутовник был разный случай; ваш покорный слуга несподручно переминалась сверху пороге, неграмотный зная, на правах быть.

Лейбниц повернулся для остальным равно нечто сказал им по-немецки. Как ми показалось соответственно жестам, которыми симпатия сопровождал близкие слова, почто симпатия намерен обсмотреть отечественный помещение сам по себе да чтоб оставшиеся шли в будущем ко Рамондэну равным образом для Уриа. Вотан изо незнакомых немцев взглянул нате меня, хотя ни ложки далеко не сказал. Все трое засмеялись, в дальнейшем Лейбниц кивнул им и, как прежде улыбаясь, прошел мимо меня во кухню.

Я понимала, сколько полагается бы окликнуть мать. Когда приходили солдаты, симпатия денно и нощно становилась угрюмей обычного, замирала со каменным лицом, никак не скрывая своего недовольства их появлением равным образом праздник бесцеремонностью, не без; которой те хватали все, аюшки? хотели. А днесь да подавно. Уж да без участия них ей угомона нет, токмо их прихода вновь малограмотный хватало.

Когда автор спрашивала Кассиса, к чему немцы ходят, брательник объяснил, сколько продовольствия становится безвыездно менее да меньше. Ведь равно немцам наворачивать хочется.

— А они жрут, вроде свиньи, — со презрением рассказывал он. — Заглянула бы на солдатскую столовку — черный хлеб наворачивают стойком буханками, не без; вареньем, из паштетом, из гусятиной, от сыром, вместе с солеными анчоусами, от ветчиной, из кислой капустой, из яблоками — твоя милость отнюдь не поверишь!

Лейбниц прикрыл вслед за лицом плита равным образом огляделся. В недостаток прочих саламон спирт ранее держался неграмотный беспричинно подтянуто, ранее никак не во вкусе военный. Сунул во кармашек руку, достал сигарету.

— Зачем пришли? — осмелилась моя персона наконец. — У нас нуль нет.

— Приказ, Уклейка, — сказал Лейбниц. — Отец твой где?

— Нету у меня отца, — сказала моя особа вместе с некоторым вызовом. — Немцы убили.

— Ах, прости. — По-моему, симпатия смутился, а ваш покорный слуга ощутила пусть даже какой-то приток гордости. — Ну а мать?

— На заднем дворе. — Я метнула нате него взгляд: — Сегодня базарный день. Если отберете зачем автор реализовать хотим, у нас ни ложки далеко не останется. Мы всего-навсего в сие равным образом живем.

Лейбниц огляделся мало-мальски пристыженно, во вкусе ми показалось. Его мнение скользнул в соответствии с чистому кафельному полу, соответственно лоскутным занавескам, соответственно выщербленному струганому сосновому столу. Он застыл во нерешительности.

— Я долженствует забрать, Уклейка, — приветно сказал он. — Меня накажут, разве никак не выполню приказ.

— Скажите, почто нуль никак не нашли. Скажите, что-то когда-никогда пришли, ранее ни ложки безвыгодный осталось.

— Можно равно так. — Его мнение задержался держи ведре не без; рыбными обрезками у окна. — В доме снедать рыбак? Кто? Твой брат?

Я замотала головой:

— Не брат. Я.

Лейбниц удивленно получи и распишись меня уставился.

— Ты рыбачишь? — переспросил он. — Сколько а тебе лет?

— Мне? Девять, — сказала я, сколько-нибудь задетая.

— Девять? — В его глазах плясали искорки, же клюв оставался строг. — Знаешь, ваш покорнейший слуга все же равно своевольно рыбак, — на ухо сказал он. — А что-то ж твоя милость тута ловишь? Форель? Карпа? Окуня?

Я мотнула головой.

— Кого же?

Щука — умнейшая с пресноводных рыб. При том, который у нее острые зубы, хитрющая да осторожная, равно выведать ее не запрещается всего лишь не без; через тщательно подобранной наживки. Ее настораживает любая мелочь: малейшая метаморфоза температуры воды, безраздельно инсинуация для движение. Быстро равно не мудрствуя лукаво выследить щуку невозможно; ежели безграмотный выпадет случайная удача, извлечение щуки требует времени равно терпения.

— Тогда занятие другое, — задумчиво сказал Лейбниц. — Нехорошо, пожалуй, лукать брата рыбака во беде. — Он усмехнулся: — Щуку, говоришь?

Я кивнула.

— А в почто ловишь, для мотыля или — или в мякиш?

— И так, равным образом так.

— Понятно.

Он уж никак не улыбался; болтание трогай серьезный. Я глядела бери него, хотя молчала. От такого мои взгляда Кассису естественным путем становилось неграмотный за себе.

— Не забирайте то, что-нибудь я везем в рынок, — повторила я.

Опять пауза. И Лейбниц кивнул.

— Думаю, ми удастся что-нибудь им присочинить, — черепашьим ходом сказал он. — Только равно твоя милость помалкивай. Иначе ми грозят крупные неприятности. Поняла?

Я кивнула. Баш нате баш. В конце концов, далеко не сболтнул но возлюбленный оборона апельсин. Я плюнула себя на ладонь, скрепить уговор. Лейбниц минус улыбки, от полной серьезностью пожал ми руку; наравне будто бы в среде нами состоялось весь взрослое соглашение. Я литоринх было подумала, теперь спирт на смену как бы у меня попросит, только дьявол промолчал, да сие ваш покорный слуга отметила вместе с одобрением. Лейбниц далеко не такой, равно как другие, сказала ваш покорнейший слуга себе.

Я смотрела ему вслед. Он шел безвыгодный оглядываясь. Я смотрела, как бы спирт с чувством шагает до улочке для ферме Уриа, в духе загасил сигарету что касается стену флигеля. Чиркнувший носок озарил стальной луарский песчаник яркими искрами.


05.

Кассису со Ренетт ваш покорный слуга сносно отнюдь не сказала касательно том, который виделась да говорила от Лейбницем. В пересказе пропала бы все красота случившегося. Нет, ваш покорнейший слуга хранила свою тайну солидно на себе, промежуток времени ото времени внутренне возвращаясь, рассматривая тайком равно как украденное сокровище. С этой тайной пришло ко ми новое, взрослое зрение собственной значимости.

Теперь Кассис со своими журналами ради киноискусство да Ренетт вместе с ее помадой вызывали у меня легкое презрение. Корчат с себя больших умников. А нежели таким особым отличились? Ведут себя наравне дети, тешат себя, наравне маленькие, дурацкими байками. Немцы для ним равным образом относятся наравне для детям, задабривают всякими безделушками. Меня Лейбниц замаслить безвыгодный старался. Говорил со мной уважительно, по образу из равной.

Ферму Уриа разграбили основательно. Отобрали всё-таки собранные после неделю яйца, половину молока, пару аж соленых окороков, семь фунтов масла, бочку растительного, двум дюжины бутылок вина, плохо припрятанных во погребе следовать перегородкой, кроме всего прочего кучу тушеного мяса равным образом всяких заготовок. Про сие ми рассказал Поль. Я почувствовала балдежный уреканье совести — чёрт Поля был главным кормильцем к всей семьи, — равно аз многогрешный дала себя слово, что-нибудь издревле поделюсь из Полем последним куском. Правда, сезон было во самом разгаре. Филипка Уриа кончено живо сможет наверстать потери. Да равным образом у меня были закрутка поважней.

Апельсиновый мешочек хранился у меня во тайнике. Не около матрасом, идеже Ренетт все еще прятала, во вкусе ей казалось секретно ото всех, свою косметику. Насчет тайника автор этих строк оказалась слабо изобретательнее ее. Поместив мешочек во стеклянную банку из завинчивающейся крышкой, аз многогрешный погрузила банку во бочку из солеными анчоусами, хранившуюся у матери во погребе. С через бечевки, обвязанной кругом горлышка банки, дозволительно было, от случая к случаю потребуется, выудить ее изо бочки. Разоблачение ми едва ли ли грозило, этак как бы мамка переносить безвыгодный могла въедчивый пахучесть анчоусов равным образом по большей части посылала меня вслед ними во погреб.

Я знала, что-то мешочек сработает покамест раз.

Я выжидала до самого четверга. Вечером перепрятала мешочек на чан около плитой, идеже симпатия через жара быстрей запахнет. Ну и, понятно, немного спустя мать, постояв у плиты, принялась тереть висок, нелюбезно окрикивая меня, разве пишущий эти строки неграмотный кстати подносила ей муку alias дрова, ворчливо приговаривая:

— Смотри отнюдь не кокни ми дорогие тарелки!

И безвыездно поводила носом — озадаченно, тревожно, наравне животное. Для пущего эффекта моя особа прикрыла кухонную дверь, равным образом цитрусовый смелость по новой наводнил комнату. Я паки засунула, как бы да прежде, мешочек ей на подушку, — кусочки апельсинной корки сделано ссохлись, почернели ото печного жара, было ясно, что такое? мешочек ми служит во завершающий раз, — протолкнув во порванную щелку.

Еда подгорела.

Правда, ни один человек ей ни трепотня отнюдь не сказал, равно мамка водила пальцем по мнению черному, вспучившемуся краю своих обуглившихся блинчиков, равно прикладывала руку ко виску опять-таки равно снова, да сие было ранее не мудрствуя лукаво невыносимо. На настоящий крат возлюбленная малограмотный спрашивала, из каких мест во доме апельсины, так было видно, сколько вопросительный знак застрял у нее во горле. Трогает висок, крошит блин, водит пальцем, ерзает, когда срывается пронзительным, злым окриком бери малейшее авария заведенного порядка.

— Рен-Клод! Режь черный хлеб получи доске! Не решаться ми крошить получай беспримесный пол! — кричит визгливо, раздраженно.

Отрезав кусок, ваш покорный слуга наперекор выворачиваю заработок получи доске нижней плоской обходным путем наружу. Мать по неизвестной причине сие денно и нощно бесит, на правах бесит равным образом моя замашка усиливать хрустящие куски не без; боков, оставляя середину.

— Переверни хлеб, Фрамбуаз! — Снова трогает висок, как бы бы мимоходом удостовериться, сверху месте ли. — Сколько присест дозволено твердить…

И застывает получи полуслове вместе с открытым ртом, башка набок.

И сидит беспричинно от полминуты, со остановившимся взглядом туповатой ученицы, силящейся воспроизвести теорему Пифагора иначе говоря обычай употребления причастного оборота. Оливково-стеклянный взгляд, застывший, оледеневший. Переглянувшись, ты да я ждем, насколько сие до этих пор продлится. Но вона симпатия шевельнулась, обычно сердито дернулась да принялась вербовать тарелки, хотя бы кушать автор сих строк покамест далеко не кончили. Но да шелковица ни одна душа отнюдь не сказал ни слова.

Назавтра, во вкусе моя персона равным образом предполагала, родимая со постели малограмотный поднялась, равным образом мы, по образу да прежде, отправились во Анже. На сего присест никак не во кино; без затей покачаться в соответствии с городу. Усевшись для terrasse центрального городского кафе-бар «Le Chat Rouget», [48] Кассис образно закурил сигарету. Мы от Ренетт заказали diabolo-menthe, а Кассис решил было воспретить себя пастис, [49] однако стушевавшись около презрительным взглядом официанта, попросил panaché. [50]

— Мы кого-то ждем? — вместе с любопытством спросила я. — Немцев ваших?

Кассис метнул получай меня взгляд:

— Погромче ори, идиотка! — И шепоточком добавил: — Иногда наш брат встречаемся здесь. Можно сведения передавать. Незаметно. Сведения им продаем.

— Какие сведения?

Кассис уничижительно хмыкнул, бросил раздраженно:

— Да немного ли! Кто карман прячет. Кто почто адски сбывает. Кто нежели приторговывает. Кто на Сопротивлении.

На последнем слове некто ес особое ударение, произнеся его снова тише.

— В Сопротивлении, — повторила я. Попытайтесь понять, в чем дело? сие о ту пору значило в целях нас. Мы были нетрудно дети. У нас была своя жизнь. Мир взрослых чтобы нас был что дальняя планета, самочки они — равно как инопланетяне. Мы чуточку который понимали на их жизни. И не столь общей сложности во Сопротивлении — за слухам, какой-то организации. Гораздо впоследствии об этом бог не обидел дозволено было вызнать изо книг равно телепередач, же в то время сносно подобного безвыгодный было. Тогда во умах существовала полная мешанина, одни слухи сменялись получи целиком и полностью противоположные, пьяницы во кафушка громко кляли свежеиспеченный regime, городские бежали ко родственникам во деревню, подальше ото захватчиков, наводнивших города. Единого Сопротивления — тайной армии во понимании народа — наравне такового малограмотный существовало. Было бездна разных групп — коммунисты, гуманисты, социалисты, равным образом без затей люди, готовые держи самопожертвование, равно единаче балабоны, равно пьяницы, равным образом соглашатели, да блаженные, равно целое они были вызваны для жизни временем, же во те век безвыгодный было дерьмовый армии да никаких особых тайн. Мать говорила по отношению них со презрением. Считала, ась? много то есть было бы жить, далеко не поднимая головы.

Но подле во всем этом слово, произнесенное Кассисом шепотом, внушало благоговейный страх. Оно приступ ответ во моей страшный ко приключениям да драматическим событиям. Вызывало на воображении схватки соперников-бандитов после власть, ночные вылазки, выстрелы, тайные сходки, клады, отвагу накануне собой опасности. В каком-то смысле оно перекликалось не без; играми, на которые в навечерие да мы вместе с тобой нераздельно играли, Рен, Кассис равно я, — сражение картошкой, тайные пароли, приманка святыни. Но каста шалость была покруче, лишь равно всего. И ставки повыше.

— Где твоя милость видел сие Сопротивление? — сардонически буркнула я, притворяясь, предлогом его трепотня далеко не произвели бери меня никакого впечатления.

— Ну, пока, может, равно отнюдь не видел, — сказал Кассис. — Поискать надо. Мы да таково поуже столько всякого нарыли.

— Ты неграмотный думай, — вставила Ренетт, — насчет наших, изо Ле-Лавёз, пишущий сии строки нисколько им малограмотный говорим. Мы возьми своих неграмотный доносим.

Я согласилась, что-то сие было бы неграмотный по-людски.

— И потом, Анже — сие по отношению ко всему ремесло другое. Тут всегда сим пробавляются.

Я прикинула во уме да сказала:

— И автор этих строк могу кое-чего разузнать.

— Да несравненно тебе! — язвительно бросил Кассис.

Я чуточку было неграмотный проговорилась, сколько сказала Лейбницу ради гувернантка Пети равно насчет парашютный шелк, так решила, зачем отнюдь не стоит. Вместо сего спросила Кассиса относительно то, что-то отнюдь не давало ми покоя от тех самых пор, в качестве кого симпатия в коренной раз упомянул об их маза от немцами.

— Ну а ась? они делают, от случая к случаю ваша сестра им совершенно выкладываете? Расстреливают тех людей? На сторона посылают?

— Да перевелся же, почто вслед глупости!

— Ну а всегда же?

Но Кассис уж меня малограмотный слушал. Его почтение переключилось сверху газетный ларек у церкви напротив; дальше стоял чернокудрый недоросль грубо его парение и, неграмотный отрываясь, глядел получи и распишись нас. Потом с нетерпением махнул рукой во нашем направлении. Кассис расплатился вместе с официантом равно сказал:

— Пошли!

Мы вместе с Ренетт потянулись вслед ним. Видно, сей малолеток был наслышанный Кассиса, — наверное, по мнению школе, решила я. Я уловила кусок пустозвонство про работы во выходные; сдавленный недолговременный лихорадочный смешок. Потом увидела, во вкусе парни сунул Кассису во руку свернутую бумажку.

— Ладно, пока, — сказал Кассис, отходя не без; равнодушным видом.

Записка была с Хауэра.

Только Хауэр из Лейбницем важно будто бы по-французски, пояснил Кассис, на срок ты да я по мнению очереди читали записку. Остальные — Хейнеман равным образом Шварц — со пятого для десятое, а смотри Лейбниц, может, даже если да своевольно француз, например, с Эльзас-Лотарингии, у него равным образом выговор, на правах у эльзасцев, гортанный. Было видно, что-нибудь каста тезис тешит Кассиса, равно как лже- капать частично французу совсем безвыгодный беспричинно предосудительно.

«Встреча во двунадесять у школьных ворот, — говорилось на короткой записке. — Есть что-нибудь с целью тебя».

Ренетт провела пальцами в соответствии с записке. Щеки у нее взвинченно пылали.

— Который час? — спросила она. — Не опоздаем? Кассис тряхнул головой:

— Мы а бери велосипедах! Поглядим, что такое? со временем у них.

Он старался басить сжато.

Когда автор вытягивали наши велосипеды из их обычной стоянки на проулке, мы заметила, что Ренетт, вытащив изо кармашка пудреницу, бегом взглянула в себя на зеркальце. Нахмурилась, достала изо того но кармана свою позолоченную помаду, оживила краску нате губах, улыбнулась, до оный поры подмазала, опять-таки улыбнулась. Прикрыла пудреницу. Нельзя сказать, чтоб сие чересчур меня удивило. Еще от первой поездки было ясно, зачем во городе ее привлекает безграмотный только лишь кино. Тщательность, не без; которой возлюбленная одевалась, внимание, уделяемое прическе, карандаш для губ получи губах, благовония — всегда сие откровенно ради кого-то предназначалось. По правде говоря, меня сие безвыгодный одиноко интересовало. Ничего нового во поведении Рен про меня тогда безграмотный было. В двунадесять возлюбленная поуже выглядела шестнадцатилетней. А из таковой замысловатой завивкой да от помадой в губах могла сойти равно из-за девицу постарше. Я сейчас замечала, наравне возьми нее поглядывают деревенские. Поль Уриа на ее присутствии столбенел равным образом лишался дара речи — равно инда эдакий старик, в духе Жан-Бене Дарью, которому ранее около сорок, безусловно равным образом Огюст Рамондэн, правда равным образом Рафаэль изо кафе. Парни получай нее заглядывались, ваш покорный слуга сие знала. И Рен поглядывала в них. Едва на школу пошла, туточки но начались рассказы, вместе с какими мальчишками симпатия немного погодя познакомилась. Сначала был Жюстэн — из такими потрясающими глазами, позднее Реймон, смешивший всё класс, впоследствии Пьер-Андре, кой умел исполнять на шахматы, впоследствии Гийом, которого родаки привезли во прошлом году с Парижа. Оглядываясь назад, мы могла бы аж сказать, в некоторых случаях в частности кончились весь сии рассказы. Пожалуй сколько от появлением во городе немецкого гарнизона. Я органично отмахнулась через сумме этого. Понятно, крылся на этом какой-то секрет, только лишь секреты Ренетт маловато меня волновали.

Хауэр стоял подле воротах возьми часах. В дневном свете автор этих строк смогла кризис миновал его разглядеть: широкомордый дойч не без; едва сносно далеко не выражающей физиономией. Он неслышно буркнул нам медленно заметно:

— Вверх до реке, приближенно минут десять.

И махнул не без; нарочитой поспешностью, как бы бы шуганув нас прочь. Даже отнюдь не оглянувшись получай него, ты да я — на книга числе равно Ренетт, равным образом сие навело меня получи и распишись мысль, что-нибудь невыгодный Хауэр спинар ее увлечения, — вскочили возьми велосипеды.

Не как рукой сняло равным образом десяти минут, во вкусе пишущий сии строки заметили Лейбница. Сначала ми показалось, лже- симпатия кроме военной формы, а попозже пишущий эти строки увидела, что, попросту сбросив кителек равным образом сапоги, возлюбленный сидит, перекинув обрезки путем перила надо злокозненно бурлящей, бурой Луарой. Приветливо махнув, некто поманил нас для себе. Мы оттащили велосипеды со насыпи вниз, чтоб их было помаленьку из дороги, подошли равным образом уселись недалеко со Лейбницем. Теперь возлюбленный ми показался моложе, нежели раньше, около ровесником Кассиса, хоть бы держался аспидски уверенно, а век безграмотный хватало моему брату, по образу спирт ни старался. Кассис не без; Ренетт не проронив слова уставились бери Лейбница, верно цветы жизни на зоопарке, на ногах прежде клеткой опасного зверя. Ренетт стала весь пунцовая. Лейбниц, можно представить отнюдь не замечая наших пытливых взглядов, улыбаясь, закурил сигарету.

— Вдовушка Пети, — едва произнес он, затягиваясь. — Молодец. — Он зашелся смешком. — Парашютный шелк равно целый ряд кое-чего еще: вона быстро всамделишный агатовый рынок, нате целое вкусы. — Он подмигнул мне. — Отличная работа, Уклейка!

Брат не без; сестрой во изумлении взглянули в меня, а смолчали. Я тоже, меня распирали претенциозность да удовольствие с его похвалы.

— Мне выпала удачная неделя, — тем а тоном продолжал Лейбниц. — Жвачка, шоколад и… — симпатия сунул руку на углубление равным образом вынул сверток, — …вот это!

Этим оказался назальный платочек из кружевами; дьявол протянул его Ренетт. Сестра боле запылала с смущения.

Потом возлюбленный повернулся ко мне:

— Ну а ты, Уклейка, твоя милость в чем дело? бы хотела? — Он усмехнулся: — Помаду? Крем ради лица? Шелковые чулки? Хотя, скорее, сие чтобы твоей сестры. Куклу? Мишку?

Его стихи звучали ласково-насмешливо, во глазах играли серебряные лучики.

Теперь самое сезон было бы сказать, что-нибудь прозвание женщина Пети исключительно нечаянно сорвалось у меня от языка. Но Кассис как и прежде глядел нате меня со изумлением, Лейбниц улыбался, да шелковица как демон с коробочки ми на голову пришла идея.

— Рыболовные снасти! — выпалила я, малограмотный колеблясь. — Настоящие, исправные снасти. — Я помолчала, глядючи вместе с вызовом ему стоймя во глаза. — И снова апельсин.


06.

Через неделю я паки встретились от ним сверху волюм а месте. Кассис явился, чтоб сообщить, в чем дело? в канун во «Le Chat Rouget» накануне поздней ночи играли на рулетку, равным образом снова то, что, не присаживаясь у кладбища, подслушал, вроде груша Транкэ обмолвился касательно тайнике, идеже спрятано церковное серебро. Но Лейбниц слушал его невнимательно.

— Я есть сие тайный ото наших, — сказал дьявол мне. — Они бы вряд ли ли одобрили, узнав, почто сие в целях тебя.

Из-под спустя рукава брошенного в берегу кителя возлюбленный достал узкую зеленую холщовую сумку фута на четверка длиной. Подпихнул ко мне. В ней несколько звякнуло.

— Это тебе, — сказал некто мне, застывшей на нерешительности. — Бери.

В сумке была удочка. Не новая, же даже если автор понимала, зачем отличного качества, бамбуковая, почерневшая ото времени, вместе с поблескивающей металлической катушкой, крутившейся перед пальцами послушно, равно как сверху подшипнике. От изумления у меня захватило дух.

— Это… мне? — переспросила я, малограмотный смея уверовать такому счастью.

Лейбниц рассмеялся, весело, ото души.

— Тебе, конечно! Рыболов рыболову друг, да не сделаете нет?

Я осторожно, внимательно провела пальцами в соответствии с удочке. Катушка была прохладная равным образом хоть сколько-нибудь маслянистая держи ощупь, будто бы с заранее обдуманным намерением смазанная жиром.

— Только держи ее во секрете, поняла, Уклейка! — сказал Лейбниц. — Ни пустозвонство ни родителям, ни друзьям. Ты однако умеешь ограждать тайны, правда?

Я кивнула:

— Умею!

Он улыбнулся. Глаза у него были ясные, темно-серые.

— Чтоб поймала щуку, ради которую ми говорила, идет?

Я заново кивнула, равно возлюбленный который раз засмеялся:

— Знаешь, в экой спиннинг пусть даже немецкую подлодку допускается подцепить!

Мгновение автор этих строк приценивающе смотрела в него, не мудрствуя лукаво так чтобы понять, издевается симпатия не так — не то подтрунивает. Он неприкрыто подсмеивался, но, как бы ми показалось, тотально добродушно, безусловно равным образом свою пакет торговые связи возлюбленный выполнил. Только одно неграмотный давало ми покоя.

— А женщина Пети, — трусливо вводные положения я, — ей сносно плохого малограмотный будет, а?

Лейбниц вынул из рта сигарету, стряхнул пепел на воду.

— Не думаю, — бросил возлюбленный небрежно. — Если симпатия бросьте хранить язычишко следовать зубами. — Тут симпатия прямо перевел держи меня взгляд, синхронно невыгодный выпуская с полина зрения равно Кассиса со Ренетт. — К вам, по всем статьям троим, сие равным образом относится, ясно?

Мы кивнули.

— Ах да, во до этот поры что такое? тебе, — спирт сунул руку на карман. — Боюсь, придется разделить нате всех. Только одинокий посчастливилось достать.

И дьявол протянул ми апельсин.

Ну наравне позже сего невыгодный пойдет вершина кругом. Мы безвыездно были очарованы. Кассис меньше, нежели пишущий сии строки от Рен; наверно, потому, что-то был старше, в большинстве случаев соображал, в соответствии с какому острому краю автор ходим. Ренетт краснела да смущалась, а я… зачем ж, я, достоит быть, была покорена значительнее всех. Началось по сию пору со удочки, хотя равно выключая сего было целый ряд всякого — равным образом его выговор, равным образом ленивые манеры, да его бесшабашность, да его смех. Да, полоз дьявол был фундаментально неотразим, сие точно, безграмотный ведь ась? суетливый, со бегающими глазками вар Кассиса Янник пытается изо себя изобразить. Нет, Томас Лейбниц был полно своей естественностью, аж во понятии диковатой девчонки, руководитель у которой забита всяким вздором.

Я отнюдь не могла говорить точно, что такое? во нем притягивало. Рен, наверное, сказала бы — то, вроде спирт возьми тебя смотрит равно ни аза отнюдь не говорит; либо — либо вроде его бельма меняют колорит — так серо-зеленые, в таком случае серо-карие — в духе наша река; тож в качестве кого некто ходит, пилотка с грехом пополам сдвинута получи и распишись затылок, рычаги на карманах, пунктуально мальчишка-прогульщик. Кассис, наверное, сказал бы, аюшки? безвыездно ремесло во его отчаянной храбрости: дьявол был способным переехать Луару во самом широком месте сиречь перевеситься к истоку тормашками из помоста Наблюдательного Пункта со безрассудством подростка, которому неведом страх. Он невыгодный успел покамест равно переступить порог во Ле-Лавёз, на правах вмиг есть для нам подход. Сам выходец изо шварцвальдской деревни, некто сыпал прибаутками относительно свою семью, ради сестер равным образом братьев, ради приманка жизненные задумки. Он бессменно строил планы. Бывало, в рассуждении нежели бы ни говорит, каждая предложение начинается словами: «Когда кампания кончится да ваш покорнейший слуга разбогатею…» Его замыслам никак не было конца. Это был начальный во нашей жизни взрослый, до самого этих пор думавший, вроде мальчишка, строивший планы, как бы мальчишка, и, может, во конечном счете вот поэтому и есть сие нас для нему равным образом привлекало. Он был такого склада же, равно как мы, гляди во нежели дело. Он жил по части нашим правилам.

На войне спирт убил одного англичанина да двух французов. Он далеко не делал с сего тайны, равным образом то, наравне об этом рассказывал, убеждало, что такое? выбора у него невыгодный было. После ми приходила на голову мысль, что-то посреди убитых им был способным присутствовать выше- отец. Но пусть даже равным образом сие аз многогрешный была готова ему простить. Я была готова припомнить ему все.

Конечно же, попервоначалу аз многогрешный вела себя со оглядкой. Мы встречались от ним единаче три раза, в двойном размере только лишь из ним у реки, единственный крата на кино, идеже были равно прочие — Хауэр, тесный равно рыжеволосый Хейнеман равным образом толстый, неуклюжий Шварц. Дважды посылали мемуары при помощи мальчишку у газетного киоска, сызнова пару однова получали сигареты, журналы, книжки, шоколад да пакетик от нейлоновыми чулками интересах Ренетт. Дети нормально вызывают больше подозрений. При них поменьше остерегаются лишнего сболтнуть. Вы ажно отнюдь не представляете, почем всякого автор сих строк разузнавали равным образом до этого времени сие передавали Хауэру, Хейнеману, Шварцу равно Лейбницу. Другие солдаты безграмотный стремились вместе с нами общаться. Шварц, по-французски говоривший плохо, от времени до времени кидал плотоядные позиция сверху Ренетт, шепча ей хоть сколько-нибудь сальное бери своем скрипучем немецком. Хауэр был какой-то раздутый равно деревянный. А Хейнеман — какой-то суетливо-нервный, знай себе почесывал рыжую щетину, составлявшую основную доля его физиономии. В остальных немцах было черт знает что пугающее.

Только безграмотный на Томасе. Томас был такого типа же, наравне мы. Он ес для нам подход, в качестве кого миздрюшка другой. Оно равно понятно: матери было неприкрыто отнюдь не перед нас, зачинатель погиб для фронте, хоть особых приятелей у нас безграмотный было, ужели а тягот войны автор страшно безграмотный испытывали. Мы сомнительно ли отдавали себя рапорт во том, ась? происходит, без затей жили в области своим понятиям на своем невежественном мирке. Жадная обожание ко Томасу обрушилась бери нас нежданно-негаданно. Не по вине того, почто дьявол таскал нам шоколад да жвачку, косметику равным образом журналы. Нам нельзя не было возьми хоть кому-то повествовать об своих подвигах, чтоб даже неизвестный нами восхищался, чтоб кто наделен соратника во наших секретах, молодого, энергичного, рассказывавшего столько лишь увлекательного, аюшки? ажно Кассису по отношению таком не грех было токмо мечтать. И на одночасье ты да я совершенно сие получили. Мы были диковаты, вроде утверждала наша мать, а здесь позволили себя приручить. Должно быть, дьявол от самого альфа и омега сие понимал, благодаря этому что-то приёмом а вернее всего себя повел, привечая нас поодиночке, вьжазывая ко на нос свое особое отношение. Даже да теперь, прости, Господи, моя особа едва готова во его неподдельность поверить. Даже теперь.

Для верности ваш покорнейший слуга припрятала удочку на Сундук Сокровищ. Пользоваться ею должно было не без; крайней осторожностью, в такой мере равно как у нас во Ле-Лавёз, коли позабудешь скрыть ставни, некоторые никак не позабудут вторгнуться ко тебе во окно, а матери равным образом полунамека хватит, чтоб насторожиться. Поль, конечно, прознал, а аз многогрешный сказала ему, что-то сие уда отца, а со своим заиканием Поль во сплетники невыгодный годился. Но ажно коли нечто равно заподозрил, Поль держал язычишко ради зубами, да моя особа была ему из-за ведь благодарна.

Июль выдался жгучий да отвратный, со постоянными грозами, когда-когда багрово-серые тучи остервенело сгущались по-над рекой. К концу месяца Луара вырвалась изо берегов, течением унесло по сию пору мои бредень да ловушки, содовая залила кукурузное поляна Уриа из кой-как начавшей виднеться кукурузой общем ради три недели прежде урожая. В оный месячишко слякоть лил почитай ежедневно, разряд от треском разрывала небо, по образу крупный ролик серебряной бумаги; Ренетт визжала равно пряталась подина кровать, а да мы не без; тобой от Кассисом, разинув рты, замирали у раскрытого окна, чтоб проверить, уловят ли наши частокол радиосигнал. Головные боли у матери сделались чаще, хоть на оный месячишко мы итого дважды, от запасом возьми следующий, подкладывала апельсинный мешочек — освеженный кожурой нового апельсина, принесенного нам Томасом. Остальное добавлялось лишенный чего моей помощи, матерь многократно мучилась согласно ночам, а вставая по части утрам, кой-как ворочала языком равно была мрачнее тучи. В такие существование моя особа думала по отношению Томасе, вроде страждущий касательно хлебе насущном. По-моему, равно оставшиеся тоже.

Фруктам нашим как и нагорело через дождя. Яблоки, груши равным образом сливы очень разбухали, кроме лопались равным образом гнили сверху ветвях, а осы набивались на уродливые трещины на таком количестве, зачем кроны, наполняясь вялым жужжанием, бурели ото них. Мать старалась из всех сил. Она прикрывала своих любимцев через дождя брезентом, же аж сие безграмотный спасало. Земля, пропекшаяся равно побелевшая сверху июньском солнце, чавкала жижей по-под ногами, деревья стояли на лужах воды, с которой гнили выступавшие изо владенья корни. Мать наваливала горой около стволов опилки беспорядочно со землей, же да сие немножко помогало. Плоды падали возьми землю, превращая ее на липкое фруктовое месиво.

Мы спасали все, ась? дозволяется было спасти, да мы от тобой переваривали недозрелые плоды на джем, же было ясно, что-нибудь зерновые до времени погибли. Мать не насчет частностей прекратила от нами разговаривать. На весь сие пора ее сжатые рот стянулись бесцветным рубцом, тараньки ввалились. Тик, предвестник ее важный боли, нынче примерно безграмотный исчезал, а наличность таблеток на банке на ванной комнате таяло быстрей обычного.

Рыночные отрезок времени в настоящий момент протекали во безрадостном молчании. Продавали аюшки? могли — из зерновыми было неприятность согласно всей округе, никак не осталось сверху Луаре фермера, которого бы миновала беда, — а бобовые, картофель, тыквы равно инда яйца погубили жара равно дожди, удаваться получи продажу больше всего было нечего. Потому наша сестра принялись уступать приманка зимние запасы: консервированные фрукты, сушеное мясо, заготовки изо домашней перо да тушеную свинину, которую родительница заготовила, от случая к случаю во окончательный единожды зарезала поросенка. Она впала во отчаяние, каждая сбытие была к нее последней. Порой личина у нее был экий отпетый равно безрадостный, зачем скорей шарахались с нее, нежели выстраивались на очередь, да ми одной приходилось погано штукарить из-за нее — вследствие нас, — а симпатия стояла на правах каменная, со невидящим взглядом равным образом из пальцем, приставленным ко виску, в качестве кого сооруженный курок.

Однажды, в отдельных случаях приехали держи рынок, пишущий сии строки увидели, который магазин мадама Пети на все пуговицы заколочена. Торговец рыбой гувернер Лу рассказал, что такое? на единолично хороший дата возлюбленная собрала имущество равным образом уехала помимо всяких объяснений равно безграмотный оставив адреса.

— Это ее немцы, что такое? ли? — спросила я, чуточку похолодев.

Мсье Лу раз как-то чудеса получи и распишись меня посмотрел.

— Ничего ми оборона сие неизвестно, — отрезал он. — Знаю только, что-нибудь внезапно собралась да уехала. Про ась? другое ничто далеко не слыхал. И ежели твоя милость малограмотный дура, так равным образом твоя милость врать в обход малограмотный будешь.

Он смотрел возьми меня круглым счетом насмешливо равным образом неприветливо, что-то мы обескураженно извинилась равно попятилась, позабыв кровный пакет из обрезками.

К чувству облегчения с известия, что-то мадама Пети далеко не арестовали, примешивалось странное впечатление неудовлетворенности. На какое-то сезон автор этих строк затаилась, же впоследствии стала с прохладцей дознаваться на Анже равным образом во нашей деревне относительно тех людей, что до которых автор хоть сколько-нибудь сообщали. Мадам Пети; месье Тупей, некто но Тубо, педагог латыни; мастер изо цирюльни в противоположность «Le Chat Rouget», которому приходила сила посылок; услышанный как-то на рыбный день у «Palais-Doré» позже кинокартина диалог двоих мужчин. Удивительно: мысль, что-то мы, — возможно, вызывая насмешки, а ведь равно безразличие у Томаса равным образом его приятелей, — собираем всякую ерунду, меня заботила больше, нежели мысль, что такое? ты да я можем принести невыгода тому, получи кого доносим.

Думаю, Кассис из Ренетт ранее понимали, в духе обстоит дело. Но девять планирование — сие ведь невыгодный двунадесять да отнюдь не тринадцать. Мало-помалу ваш покорнейший слуга стала соображать, что такое? ни единодержавно изо разоблачаемых нами людей отнюдь не был арестован равно хоть отнюдь не подвергнут допросу, на правах ни одно с названных нами подозрительных мест никак не было подвергнуто немцами обыску. Даже таинственное отмирание гувернер Тубо приступ ясное объяснение.

— Так его дитя ко себя на Ренн получи и распишись свадьбу позвала, — обрадованно сказал гувернер Лу. — Ничего тутовник таинственного, киска. Я самоуправно предложение ему доставил.

Целый месяцок меня изводила представление относительно месье Тубо, ото неизвестности гудело во голове, как бы со временем поселился стадо ос. Я думала для это, когда-когда ловила рыбу, нет-нет да и ставила ловушки, когда-когда я играли от Полем во перестрелку, если копали себя землянки на лесу.

Я осунулась. Мать негативно оглядывала меня равным образом заявляла, ась? аз многогрешный чрезмерно души расту да в чем дело? сие сказывается в моем здоровье. Она повела меня ко доктору Лемэтру, тот или иной прописал ми втемную в соответствии с стакану причина ежедневно, так инда каста количество невыгодный принесла результатов. Мне следовательно чудиться, так сказать по сию пору в меня смотрят, как бы по сию пору об ми говорят. Я вообразила почему-то, почто Томас со своими приятелями — тайные руки-ноги Сопротивления равно который они в ближайшее время готовы меня разоблачить. Наконец моя особа призналась на своих страхах Кассису.

Мы были от ним в паре получи Наблюдательном Посту. Снова шел дождь, равным образом Ренетт, простудившись, осталась дома. Выкладывать ему целое моя особа вконец безграмотный собиралась, только стоило ми только лишь вскрыть рот, по образу плетение словес посыпались с меня, в качестве кого гранула изо рваного мешка. Я коврижки безграмотный могла их унять. В руке аз многогрешный держала зеленую сумку из удочкой, да во сердцах автор этих строк швырнула ее со дерева кверху из первых рук на кусты, равным образом симпатия грохнулась во стланик ежевики.

— Что автор им, сопляки? — крикун ваш покорный слуга в качестве кого безумная. — Почему они отнюдь не верят тому, который ты да я рассказываем? Тогда на хренища Томас принес ми это, — убийственный мановение на сторону канувшей книзу сумки не без; удочкой, — кабы автор этих строк невыгодный заслужила?

Кассис непонимающе смотрел бери меня.

— Ты в такой мере говоришь, якобы хочешь кого-то приблизить по-под расстрел, — колко сказал он.

— Да кто в отсутствии же! — раздражительно сказала я. — Я попросту думаю.

— Чтобы думать, надлежит голову иметь! — Он произнес сие прежним тоном, свысока, раздосадованно равно хоть презрительно. — Ты почто же, считаешь, зачем автор сих строк сотрудничаем не без; ними, чтоб кого-то засандалить иначе говоря сгноить? Вот во вкусе твоя милость сие понимаешь!

Он говорил из явным возмущением, же мы чувствовала, что-нибудь секретно симпатия польщен. Да, подумала я, в частности приблизительно ваш покорный слуга сие понимаю. Если хочешь знать, Кассис, особенно беспричинно оно равно вкушать для самом деле. Но промолчала, всего лишь плечом повела.

— Ну равным образом наивная а ты, Фрамбуаз! — существенно произнес моего брат. — Видно, твоя милость да согласен жирно будет мала, чтоб надевать во сии вещи.

И тутовник ваш покорнейший слуга поняла, который аж возлюбленный вместе с самого основные принципы далеко не понял. Он соображал быстрее меня, а начало да возлюбленный отнюдь не ухватил, ась? ко чему. В оный коренной воскресенье во фильм симпатия открыто чрезвычайно струхнул, ажно вспотел, приближенно сухожилие тряслись. И тогда, при случае дьявол разговаривал со Томасом, моя персона видела боязнь на его глазах. Потом, лишь только позже некто разобрался по-настоящему.

Кассис разъяренно махнул рукой равным образом отвернулся.

— Шантаж! — нелицеприятно бросил он, в духе плюнул. — Неужели безвыгодный поняла? В этом совершенно дело. Думаешь, им там, на Германии, сладко? Думаешь, затем им отличается как небо с земли живется, нежели нам тут? Что у их детей всегда есть, равным образом ботиночки, равно шоколад, равным образом всякое такое? Думаешь, равным образом им равным образом временами того но отнюдь не хочется?

Я обалдело смотрела бери брата.

— Да идеже тебе понять! — Я видела, в чем дело? окрысился дьявол малограмотный возьми мое невежество, а получай свое собственное. — Там у них те но самые дела, дура! — кричал он. — Они подбирают тута всякое барахло, чтоб до дому отсылать. Разузнают, кто такой после этого нежели живет, ну-кася да требуют плату вслед свое молчание. Помнишь, ась? некто сказал относительно воспитательница Пети: «настоящий угольный рынок», «на до сей времени вкусы». Думаешь, ее бы просто-напросто круглым счетом отпустили, коли б симпатия примерно кому-то касательно ней рассказал? — Дыхание у Кассиса зашлось, равно как как дьявол в скором времени расхохочется. — Как же! Ты слыхала, что они во Париже из евреями расправляются? Ты оборона лагеря смерти слыхала?

Я беспомощно повела плечами. Ну да, моя особа относительно сие слыхала. Но все же во Ле-Лавёз весь казалось решительно отнюдь не так. Конечно же, слухи накануне нас доходили. Но на моем мозгу они отчего-то связывались со лучом смерти изо «Войны миров». Представление по части Гитлере путалось во моей голове вместе с фильмами Чарли Чаплина, вместе с киношными журналами Ренетт, существование мешалась не без; вымыслом, слухами, придумками, ежедневные новости сливались вместе с бесконечной историей звездных сражений из-за пределами далекой планеты градив равным образом ночными полетами путем Рейн, вооруженными бандитами равно расстрельной командой, немецкими подлодками равно «Наутилусом», который-нибудь во 00 000 лье подина водой.

— Шантаж? — спросила аз многогрешный тупо.

— Сделка, — уточнил Кассис резко. — Думаешь, честно, эпизодически у одних принимать шоколад, кофе, хорошие ботинки, журналы, книги, а у других сего нет? Как твоя милость считаешь, должны они расплачиваться после излишки? Поделиться несмотря на то бы самую малость? Ну а ханжи, по образу гувернер Тубо, вруны? Разве они в свою очередь безграмотный должны платить? Что им стоит только раскошелиться? И ни плошки им ради сие далеко не будет.

Похоже, спирт повторял пустозвонство Томаса. И вследствие этого невыгодный учесть ваш покорный слуга малограмотный могла. Я с оглядкой кивнула. По-моему, сие Кассиса успокоило.

— Это а решительно невыгодный воровство, — продолжал дьявол настойчиво. — То, который для черном рынке, оно во всем принадлежит. Я без труда слежу, так чтобы нам нагорело до справедливости.

— Как Робин Гуд?

— Вроде того.

Я который раз кивнула. Послушать его, круглым счетом из что такое? явствует безвыездно смело да правильно.

Удовлетворившись, моя особа пошла получать свою удочку изо ежевичных зарослей, теша себя мыслью, аюшки? во конце-то концов автор ее заработала.

Часть третья

буфет возьми колесах


0.

Прошло, наверно, месяцев пять, что умер Кассис, — возраст вследствие три в дальнейшем пирушка истории вместе с Мамусей Фрамбуаз, — равным образом Янник со Лорой паки заявились на Ле-Лавёз. Было лето, равным образом моя дочурка Писташ гостила у меня не без; двумя своими детьми, Прюн [51] равно Рикотом, [52] равным образом наша сестра жили счастливо. Детишки аллегро подрастали, прелестные, в духе да их мать: Прюн — курчавая, не без; глазками-шоколадками, Рикот — дылда мальчик, щечки в качестве кого персики. И приближенно бурлили они смеха ради да проказами, что, смотря для них, меня неудержимо, до самого боли на сердце, обдавало во молодость. Клянусь, в отдельных случаях они приезжали, полет сороковушка у меня во вкусе рукой сбрасывало. В так титанида аз многогрешный учила их подстерегать рыбу, оценивать закидушки со наживкой, изготовлять сласти изо жженого сахара равным образом тушить джем изо зеленого инжира. С Рикотом я вообще читали «Робинзона Крузо» да «20 ООО лье подо водой», а Прюн моя особа вкладывая душу врала оборона то, какую необыкновенную рыбу вылавливала, равным образом рассказывала леденящие душу истории оборона коварные подкоп Матерой.

— Рассказывали, мнимый ежели ее поймаешь, а позже отпустишь, симпатия исполнит твое заветное желание, же достаточно ее увидеть, ежели и бы краешком глаза, да присутствие этом никак не застигнуть — тебя ждет кое-что ужасное.

Прюн заглянула ми на штифты своими бархатными глазками, уютно пристроив нет слов рту великоватый палец. — Ужасное? Что? — прошептала симпатия со замиранием. Понизив голос, автор произнесла зловещим шепотом:

— Смерть, золотко мое. Пусть невыгодный твоя. Того, кого твоя милость жуть любишь. Ну, другими словами пока что не идет в сравнение того. Но до этого времени равно, хоть коли тебе удастся уцелеть, осуждение Матерой склифосовский желать тебя прежде самой могилы.

Писташ метнула в меня обвинительный взгляд.

— Не понимаю, мама, дьяволом твоя милость рассказываешь ей такие истории, — от упреком сказала дочь. — Хочешь, чтоб ей кошмары снились да чтоб возлюбленная описалась на кроватке?

— Я безграмотный писаюсь во кроватке! — запротестовала Прюн. Она ненасытно уставилась получай меня, теребя после руку: — Бабуля, а твоя милость видала Матерую? Видала? Скажи, видала?

Тут пишущий эти строки похолодела, жалея, что-то затеяла текущий рассказ. Писташ, резким движением взглянув, потянулась стянуть Прюн у меня со коленей.

— Хватит, никак не приставай для бабушке, Прюнетт. Уже клониться ко сну пора, а твоя милость до сей времени равным образом зубки безвыгодный почистила, и…

— Ну, бабулечка, скажи? Ты ее видела?

Я прижала ко себя внучку, да внутренняя трепет сколько-нибудь утихла:

— Знаешь, золотко, моя особа охотилась после ней все лето. Как всего никак не пыталась ее поймать, равным образом сетями, равно получай леску, да плетеной ловушкой, да приманивала. Каждый праздник устанавливала, проверяла вдвое на день, время с времени равно чаще.

Прюн действительно смотрела бери меня:

— Наверно, тебе ахти хотелось, чтоб симпатия исполнила твое желание, да?

Я кивнула:

— Наверное.

— И твоя милость поймала ее?

Глазки у нее горели. От нее веяло печеньем да свежескошенной травой, красиво теплым, нежным ароматом детства. Старикам нужно, знаете ли, чтоб молодое было рядом, полегче вспоминается.

— Поймала, — из улыбкой сказала я.

Широко раскрытые глазки во нетерпении впились на меня. Почти шепотком Прюн спросила:

— И в чем дело? твоя милость ей загадала?

— Ничего невыгодный загадала, золотко, — неслышно ответила я.

— Так симпатия невыгодный поймалась? Я покачала головой:

— Да нет. Я действительно поймала ее.

Теперь равным образом Писташ смотрела получи меня, ряшка ее было на тени. Прислонив пухлые ладошки для моим щекам, Прюн с нетерпением спросила:

— И что?

Мгновение аз многогрешный смотрела в нее. Потом сказала:

— Я отнюдь не бросила ее во воду. Все-таки пишущий эти строки поймала ее, а аз многогрешный ее безграмотный отпустила.

Хотя тогда всё-таки было никак не положительно так, сказала ваш покорный слуга себе. Это безграмотный кардинально правда. И ваш покорнейший слуга поцеловала внучку, пообещав, что-нибудь доскажу эту историю задним числом равным образом зачем хозяйка невыгодный знаю отчего надумала морочить ей старыми рыбачьими бреднями голову для ночь. И невзирая получи и распишись протесты Прюн, мы, уговорами да болтовней, уломали ее под конец закатиться спать. В эту ночка медленно еще, от случая к случаю во доме ранее весь спали, автор этих строк безграмотный могла уснуть. Обычно закочумать ми ни плошки неграмотный стоило, же нате текущий разок многие тикалы ваш покорнейший слуга малограмотный могла сыскать себя покоя, равно аж изумительный сне ми явилась Матерая во глубинах темных вод, равным образом мы весь тянула, тянула, тянула ее кверху, равно так сказать ни я, ни возлюбленная ни из-за зачем безвыгодный хотели сдаваться.

В общем, вмале затем сего да появились Янник не без; Лорой. Началось со ресторана, ограниченно эдак пришли, по образу обычные посетители. Взяли brochet angevin равно tourteau fromage. [53] Я полегоньку посматривала следовать ними со мои кухонного поста, а они вели себя тихо, скандалов безграмотный устраивали. Переговаривались посреди внешне вполголоса, далеко не запрашивали ничто этакого изо винного погреба да для этот раз в год по обещанию «мамусей» меня безграмотный называли. Лора обворожительно улыбалась, Янник был ласков. Оба были как собака любезны да по всем статьям оченно довольны. Мне даже если было нравиться отметить, что-то об эту пору они сделано невыгодный обнимались равным образом никак не целовались близ всех, да аз многогрешный инда снизошла крошечку побалакать от ними вслед за напиток бодрости вместе с птифуром.

Лора постарела следовать сии три года. Похудела — возможно, во полетнее моде, в чем дело? ей капли малограмотный шло, — ее волосня медного цвета были вкратце острижены равно прилизаны для голове, в качестве кого шлем. И какая-то симпатия стала нервная, ведь да ремесло чешет себя живот, вроде будто бы у нее в дальнейшем болит. Янник получи и распишись первоначальный зырк с малограмотный изменился.

Бодрым голосом сказал, зачем со рестораном у них по сию пору во порядке. Полно денег скопили. Весной собираются низвергаться получай Багамы, сейчас столько парение никак не отдыхали вместе. О Кассисе говорили с уважением и, наравне ми показалось, из искренним чувством утраты.

Мне олигодон показалось, что-нибудь пишущий эти строки была ко ним несправедлива.

Я ошиблась.

Через пару дней они пожаловали ко ми получай ферму, как бы единовременно при случае Писташ собиралась складывать детей спать. Принесли во всех отношениях нам подарки — конфеты интересах Прюн да Рикота, дары флоры пользу кого Писташ. Дочь смотрела возьми них от натянуто-любезной улыбкой, так, соответственно моим наблюдениям, у нее выражалась антипатия, да те мертвяк углядели во этом выражении некоторую придурковатость. Лора вместе с назойливым любопытством, показавшимся ми отвратительным, рассматривала детей; симпатия в таком случае да ремесло стреляла глазами во сторону Прюн, игравшей получи и распишись полу сосновыми шишками. Янник расположился во кресле у камина. Я чувствовала себя стесненно во присутствии Писташ, не говоря ни слова сидевшей рядом, равно надеялась, что такое? незваные месячные проворно откланяются. Однако они в открытую малограмотный собирались уходить.

— Еда была нетрудно великолепна, — с прохладцей сказал Янник. — Твоя brochet, непонятно, равно как сие у тебя получается, только напрямую чудо.

— Нечистоты, — улыбаясь, сказала я. — Теперь столько их сливают на реку, в чем дело? рыбица точь в точь лишь только ими да питается. По-нашему — луарская икра. Очень минералов много.

Лора ошалело уставилась нате меня. Тут Янник выдал воздушный хохотня «хе-хе-хе», равно симпатия немедленно подхватила.

— Мамуся, во юморе тебе отнюдь не откажешь. Хе-хе. Луарская икра. Ну твоя милость даешь!

Но пишущий эти строки заметила, что-нибудь по части щуке они пуще малограмотный вспоминали.

Потом заговорили относительно Кассиса. Сперва так, ни аза особенного, чисто папаша порадовался бы племяннице да ее детишкам.

— Все твердил, на правах было бы хорошо, буде б у нас родились детки, — сказал Янник. — Но Лоре рядом подобный ее занятости….

— У нас впереди уже несметное число времени, — под неинтеллигентно перебила его Лора. — Я тем отнюдь не менее единаче отнюдь не старуха!

Я головой покачала:

— Нет, ни получи и распишись лепту нет.

— К тому а во оный одну секунду потребно было думать, в качестве кого натрясти дополнительные доходы согласно уходу вслед за папой. Он ведь, мамуся, нам только сколько не нисколько безвыгодный оставил, — сказал Янник, грызя мое песочное печенье. — Все, который у него было, купили мы. Даже его дом.

Звучало правдоподобно. Кассис был неграмотный с тех, кто именно накапливает добро. Деньги утекали у него в среде пальцев, превращаясь во дым, вернее, перетекали для нему во брюхо. Пока жил на Париже, всего только равным образом знал, ась? себя тешил.

— Мы, понятно, бери него безвыгодный скупились, — сказала Лора вкрадчиво. — Мы ужас любили бедного папочку, правда, chéri? [54]

Янник кропотливо закивал:

— Как же, адски любили! Как отнюдь не любить, такая широкая душа. Ни разу аж никак не заикнулся об своем праве держи дом, для детородный орган всякое. Надо же!

И глянул получи меня, дернувшись по-крысиному.

— Что? Что такое?

Я вскочила из места, немножечко далеко не расплескав кофе, со неловкостью чувствуя, почто поблизости сидит Писташ равно всегда сие слышит. Я вовеки малограмотный рассказывала дочерям ни насчет Ренетт, ни относительно Кассиса. Они ни в жизнь их далеко не видели; считали, что-нибудь у меня несть ни братьев, ни сестер. И насчёт своей матери автор этих строк ни болтология им безвыгодный говорила.

Похоже, Янник оробел:

— Ведь возлюбленный же, мамуся, полагается был наследовать нынешний дом…

— Мы ко вас отнюдь не на претензии, но…

— Он но старший, а за завещанию матери… — Так, минуточку! — Я пыталась подавить визгливые нотки во голосе, так за всем тем взвилась точно, на правах моя мать, сколько даже если Писташ заморгала. — Я щедрой рукой заплатила Кассису из-за нынешний дом, — сказала мы сейчас безграмотный таково громко. — После пожара остались только лишь голые стены, в недрах всё-таки выгорело, с высоты одни балки торчали. Он бы ни вслед что такое? после этого населять неграмотный смог, согласен равно безграмотный хотел он. Я. заплатила хорошие деньги, больше, нежели могла себя позволить, и…

— Все, все, все. Нет проблем! — Лора сверкнула глазами в мужа. — Никто безвыгодный утверждает, что-нибудь ваш уговор неправомерен.

Неправомерен!

Словечко по-под останавливаться самой Лоре: броское, самодовольное, со по правилам рассчитанной подначкой. Я почувствовала, во вкусе мои грабки сжали ободочек чашки из горячим кофе, сверху кончиках проступили розовые пятна.

— Попытайся нас понять. — Это Янник, толстые ланиты лоснятся. — Бабушкино наследство…

Разговор принял отвратительный в целях меня оборот. Особенно не сахар ми было оттого, что-нибудь быть нем присутствует Писташ равным образом со изумлением ловит каждое слово.

— Да ноль без палочки изо вам родительница мою ажно на штифты неграмотный видал, — метко перебила автор племянника.

— Не во этом дело, мамуся, — бегом сказал он. — Главное на том, ась? вы у нее было трое. И в чем дело? мужской прислуга орган было поделено бери троих. Ведь так?

Насторожившись, моя персона кивнула.

— А теперь, в отдельных случаях малоимущий батя скончался, спросим себя: справедлив ли задержанный в обществе вами двумя неформальный уговор во отношении остальных членов семьи? — Янник произнес сие помимо нажима, хотя иллюминаторы у него рядом этом блеснули, да в таком разе моя особа как зазимье на голову злобно выкрикнула:

— Какой таковой бэкграундный договор? Говорю тебе, пишущий эти строки заплатила хорошие деньги! И бумаги подписала…

Лора положила пригоршня ми получай руку:

— Янник совершенно ничто наперекор вас, мамуся, отнюдь не имеет!

— Еще чего! — не май месяц сказала я. Пропустив сие мимо ушей, Янник продолжал:

— Просто другие могут подумать, ась? ёбаный договор, тот или иной был у тебя со бедным папой, человеком больным да нуждавшимся во деньгах…

Я заметила, в чем дело? Лора следит глазами вслед Писташ, равным образом ругнулась для себя.

— …к тому но равно невостребованная третья часть наследства, которая принадлежит тете Рен…

Наследство, хранящееся по-под полом во погребе. Десять ящиков бордо, отложенных на оный год, рано или поздно симпатия родилась, заложенных поверху плиткой, зацементированных свысока через немцев, со временем выросших во цене перед тысячи франков да пуще из-за каждую бутылку. Скорее всего делов — на веки веков законсервированная коллекция. Черт побери! Вечно Кассис во ответственных случаях далеко не умел содержать шлепалка из-за зубами. Я несдержанно взорвалась:

— Это совершенно ей. Я далеко не притрагиваюсь ко этому.

— Понятно, ась? нет, мамуся. И всегда же…

Янник минорно усмехнулся равно стал в такой мере похож получи и распишись мои брата, зачем у меня защемило сердце. Я без затруднений взглянула для Писташ: симпатия сидела выпрямившись, застыв держи стуле не без; каменным лицом.

— …все а не позволяется невыгодный допустить, что такое? тетя Рен едва ли ли во ее положении может нате сие претендовать, отчего безвыгодный считаешь ли ты, аюшки? было бы объективно для того всех остальных…

— Это всё-таки принадлежит Рен, — отрезала я. — Я для этому малограмотный прикоснусь. И вас безграмотный позволю, доколе моя воля. Понятно?

Тут вступила Лора. В этом черном платье, во желтом свете лампы поверхность у нее был какой-то болезненный.

— Простите, — сказала она, многозначаще посмотрев держи Янника, — наша сестра затеяли таковой беседа отнюдь не за денег. Разумеется, наша сестра невыгодный ждем ото вас, ради вам отдавали принадлежащий помещение иначе говоря пай наследства тети Рен. Если приближенно прозвучало во наших словах…

Я обескураженно вскинулась: — Тогда какого графа целое это…

— У вам во всяком случае книга? — перебила меня, сверкнув глазами, Лора.

— Книга?

— Нам батяня рассказывал, — кивнул Янник. — Что твоя милость ему показывала.

— Книга от рецептами, — произнесла Лора сверху ошеломление спокойно. — Вы, надлежит быть, весь поуже знаете наизусть. Может, дадите нам вглядеться — в время?

— Мы, знамо же, заплатим вслед все, почто используем, — поспешил прибавить Янник. — Представь, как-никак сие в который раз возродит славное прозвание Дартижан.

Уж самое лучшее бы симпатия сего имени невыгодный произносил. Если какое-то эпоха умереть и далеко не встать ми боролись смятение, испуг да недоверие, ведь через сего «Дартижан» меня одновременно охватил такого склада ужас, аюшки? моя персона смахнула со стола кофейные чашки, да они разбились абсолютно касательно терракотовую плитку, положенную матерью. Я видела, как бы вот так фунт смотрит получи и распишись меня Писташ, так подавить кровный злость была сейчас далеко не на силах.

— Нет! Ни после что!

Мой голос, вроде карминовый эфирный змей, взметнулся ко потолку маленькой кухни, равно получи и распишись минута ми показалось, зачем я, вырвавшись с собственного тела, смотрю нате себя спокойно заносчиво равно вижу неопрятную, востроносую женщину во сером гардероб да вместе с волосами, туго стянутыми получи затылке во пучок. Я увидела чужое отражение прозрения на глазах своей дочери, затаенную противоположность племянника со его женой, равно опять усердие охватила меня, равным образом получай минута ваш покорный слуга сорвалась.

— Знаю я, который вы надо! — рычала я. — Не смогли промыслить Мамусю Фрамбуаз, нацелились сверху Мамусю Мирабель! Верно? — Дыхание колючей проволокой перехватывало на груди. — Не знаю, в чем дело? вас Кассис наговорил, хотя безвыгодный его сие труд да отнюдь не ваше. Этого недостает больше, умерло. Ее сейчас нет, равно ни царапина ваша милость ото меня никак не получите, ждите так например сто лет!

Я задыхалась, горлышко саднило через крика. Схватив вместе с кухонного стола их крайний пешкеш — коробку со льняными платочками на серебряной обертке, — автор бешено швырнула им на Лору.

— Забирайте свою взятку! — рявкнула автор хрипло. — Можете запихнуть сие себя во задницу, разве угодно, совокупно со вашими парижскими деликатесами, вашими ядреными подливками равным образом вашим бедным папочкой!

На морг наши со Лорой принципы встретились, да автор этих строк увидела днесь во них неприкрытую ненависть.

— Что ж, автор проконсультируюсь со своим адвокатом, — сказала она.

Меня начал обуревать смех.

— Вот-вот! С адвокатом! Чего да требовалось ожидать, верно? — Я расхохоталась во голос. — С адвокатом!

Янник попытался ее успокоить, во глазах у него блеснула тревога:

— Но, chéri, твоя милость тогда понимаешь, в духе мы… Лора злобно рявкнула:

— Да сделай так твоя милость сверху шишка со своими уговорами!

Я хохотала безудержно, во голос. Черные точки плясали во глазах. Лорины шары ядовитой шрапнелью стрельнули на меня. Но симпатия взяла себя во руки. Сказала холодно:

— Простите. Вы попросту неграмотный понимаете, вроде сие с гонором в целях меня. Для моей карьеры…

Янник пытался, никак не спуская не без; меня настороженного взгляда, подвигнуть ее ко двери.

— Никто безвыгодный собирался, мамуся, тебя огорчать, — затараторил он. — Мы заедем после, рано или поздно твоя милость крошечку отойдешь. Мы а никак не добро пожаловать у тебя эту книгу насовсем.

Слова падали скользя, по образу рассыпавшиеся карты. Я захохотала громче. Ужас по сию пору сильней охватывал меня, да аж от случая к случаю они ушли равным образом по-китайски блудливо отзвучал во ночи визг шин их «мерседеса», у меня целое непропорционально так равным образом рукоделие перехватывало во горле, взрывались всхлипы, объединение мере того равно как иссякал моего адреналин, оставляя меня немощную, дрожащую.

Старую.

Писташ смотрела возьми меня не без; непонятным выражением лица. Из спальни выглянула мордашечка Прюн.

— Бабуля? Что случилось?

— Ложись, солнышко, — бойко сказала Писташ. — Все хорошо. Все на порядке.

— Почему но бабуля кричала? — осмотрительно спросила Прюн.

— Нипочему, — гик дочери стал резким, отрывистым. — Марш во постель!

Прюн нехотя удалилась. Писташ прикрыла дверь.

Мы сидели молча.

Я знала, аюшки? симпатия заговорит, как бы только лишь созреет; у меня хватило ума ее малограмотный подгонять. Лицо ее сохраняло подобие доброжелательства, так упрямая прожилина на ней по сию пору а сидела. Уж я-то понимала; хозяйка такая. Я помыла посуду, убрала. Потом взяла книгу равно притворилась, который читаю.

Через какое-то эпоха Писташ спросила:

— О каком сие наследстве они говорили? Я повела плечами:

— Да так… Кассис делал вид, мнимый богач, гляди они равным образом опекали его во старости. Соображать должно было. Вот равным образом все.

Я надеялась, сколько дочечка в этом вопросы прекратит, хотя упрямая конструкция пролегла у нее посреди бровей, равно сие невыгодный сулило ничто хорошего.

— Я равно безграмотный предполагала, зачем у меня принимать дядя, — сказала симпатия минус особого выражения.

— Мы около никак не общались.

Молчание. Видно было, наравне симпатия переваривает по сию пору в середине себя. Как бы ми желательно остановить петляние ее мыслей. Но моя особа безграмотный знала как.

— Янник целый во него, — сказала автор этих строк умышленно беспечным тоном. — Смазлив, хотя сверх царя на голове. И благоверная вертит им что ей вздумается.

Тут я, надув искусственно губы, изобразила Лору, надеясь возбудить у Писташ улыбку, же брови у нее лишь только резче сдвинулись.

— По-моему, они считают, который твоя милость его на чем-то надула, — сказала она. — Больного вынудила побеждать выкуп.

Я сдержалась вместе с трудом. В подобный время злобность — вонючий помощник.

— Вот что, Писташ, — тихонько сказала я. — Ни слову сих людей безвыгодный верь. Вовсе Кассис далеко не был болен. А разве был, так отнюдь не тем, по части нежели твоя милость думаешь. Пьянство довело его до самого нищеты, дьявол бросил жену не без; сыном равно продал ферму ради долги.

Дочь не без; любопытством смотрела в меня, да ми стоило деятельность безвыгодный упасть возьми крик.

— Послушай, до этого времени сие было давным-давно. Все кончилось. Брата недостает во живых.

— Лора сказала, лакомиться покамест сестра. Я кивнула:

— Рен-Клод.

— Почему твоя милость ми никак не говорила? Я повела плечом:

— Мы не…

— …общались тесно, хочешь твоя милость сказать? — подхватила возлюбленная неслышно да некогда вяло.

Снова в ми зашевелился страх, равным образом ваш покорный слуга сказала резче, нежели желательно бы:

— Уж ты-то сие могла бы понять. Ведь равно ваша сестра вместе с Нуазетт особо…

Слишком поздненько пишущий эти строки прикусила язык. Дочь передернуло, равно ваш покорнейший слуга поуже проклинала себя после домашние слова.

— Верно. Но автор этих строк взять хоть пыталась. Ради тебя.

Черт подери. Как но моя персона упустила, симпатия у меня совершенно понимает. Все сии годы автор держала ее ради тихоню, в лоне тем вторая моя дочечка дичала будень от дня. Да, Нуазетт спокон века была моей любимицей, же давно нынешнего дня я-то думала, ась? умею сие скрывать.

Если бы Писташ была Прюн, моя персона бы прижала ее ко себе, хотя в тот же миг получай меня напряженно равно безучастно смотрела сонными кошачьими глазами тридцатилетняя девушка не без; на волоске уловимой мучительной улыбкой возьми губах… Я подумала относительно Нуазетт, что касается том, вроде автор изо гордости равным образом упрямства отдалила ее через себя. Попыталась объяснить.

— Нас разбросало уж бессчетно планирование тому назад. После… войны. Мать была… больна… равным образом наша сестра разбрелись по части родственникам. Мы безграмотный общались. — Это была полуправда, сообразно крайней мере столько могла ваш покорнейший слуга произносить Писташ. — Рен уехала, стала… работать… на Париже. Она… симпатия равным образом болела. Сейчас возлюбленная на частной больнице около ото Парижа. Однажды пишущий эти строки навестила ее, но…

Как сие безвыездно объяснить? Заведение из характерным запахом — вареной капусты, прачечной равным образом болезней, — ревущие телевизоры во кротких стенах, населенных брошенными людьми, которые хнычут, отказываясь с тушеных яблок, которые временами орут кореш держи дружку не без; неожиданной злостью и, сдавливая слабенькие кулачки, пихают обидчика ко бледно-зеленой стенке. Там был одиночный индивидуальность во инвалидном кресле, покамест отнюдь не старый, из физиономией, похожей получи сжатый, сполна на шрамах, мироед равным образом вместе с вращающимися, полными безнадежности глазами. Он целое кричал: «Мне тогда нехорошо! Мне тогда нехорошо!» — до этого времени время, сей поры автор этих строк тама была, на срок его гик далеко не логаэд поперед на честном слове слышного гудения, этак сколько ажно моя персона перестала принимать его горе. Женщина стояла во углу, повернувшись из себя ко стене, да рыдала, равным образом ни один человек отнюдь не обращал для нее внимания. И до сего поры одна — во постели, огромное, расплывшееся создание от крашеными волосами, со круглыми белыми ляжками, от плечами, прохладными равным образом мягкими, в духе новее тесто, безответно улыбалась хозяйка себе, хоть сколько-нибудь бормоча. Только глас был прежний, по-другому ваш покорный слуга бы ни после почто невыгодный поверила своим глазам, — баритон маленькой девочки, бубнящей бессмысленные слоги, зенки пустые равно круглые, во вкусе у совы. Я заставила себя донестись ее руки.

— Рен, Ренетт!

Снова буква вялая улыбка, детская игра кивок, в духе примерно на своих мечтах симпатия королева, а мы ее подданная. Она забыла свое название — этак тихонько сказала ми медсестра, — а тотально счастлива; нашла свою «радость», обожает телевизор, особенно мультики, равным образом покамест от случая к случаю играет радио, а ей расчесывают волосы.

— Правда, равным образом у нас случаются сильные приступы, — говорила сестра.

Все в ми похолодело через сих слов, безвыходность жестким равно жарким узлом скрутился на животе.

— Мы просыпаемся средь ночи.

Какое странное сие «мы»: что будто, частично принимая держи себя свойства второй женщины, сия способна вработаться во чувства старого, безумного человека.

— А временем пишущий сии строки немножечко злимся, правда?

И возлюбленная бледно ми улыбнулась, юная блондиночка парение двадцати. И во таковой самолет ваш покорный слуга от ёбаный принудительным путем возненавидела ее из-за божич равно беззаботное невежество, ась? аж незначительно ли отнюдь не улыбнулась во ответ.

И поняла, сколько определённо круглым счетом но улыбнулась мы сама, когда-никогда глядела в свою дочь, да ради сие возненавидела себя. Сделала до данный поры попытку ослабить ситуацию.

— Видишь ли, — сказала автор этих строк виновато, — моя персона ненавижу период да больницы. Я посылала деньги.

Этого балакать далеко не следовало. Но бывает, все, сколько ни говоришь, всё-таки невпопад. Мать недурно сие знала.

— Деньги, — надменно сказала Писташ. — Неужели сие во жизни главное?

Вскоре станция отправилась спать, да по новой посередь нами во так латона постоянно разладилось. Через двум недели возлюбленная уехала, чуточку раньше, нежели предполагалось, сошлавшись держи потрепанность равным образом для подготовку для школе, так аз многогрешный видела, аюшки? невыгодный во этом дело. Пыталась сызнова однажды другими словами двойка изъяснить со ней, да безуспешно. Она как и прежде замкнулась, суждение настороженный. Я заметила, почто ей приходит целый ряд писем, однако позднее нисколько безвыгодный заподозрила. Мысли мои были заняты совершенно другим.


0.

Через малость дней в дальнейшем истории вместе с Янником равным образом Лорой появилась сия кафетерий нате колесах. Ее привез немалый трейлер, припарковав во траве у дороги в качестве кого однажды наперекор «Сгêре Framboise». Из трейлера вышел зеленый хлопец на красной от желтым бумажной шапочке. В оный пора аз многогрешный была занята со посетителями равным образом особого внимания неграмотный обратила, поэтому, когда-когда впоследствии средь бела дня выглянула изо окна, от удивлением увидела, что-нибудь прицеп укатил, оставив у обочины миниатюрный фургончик, нате котором крупными красными буквами было написано «СУПЕР-ЗАКУСОН». Я вышла с магазина, чтоб выгодно отличается рассмотреть. С виду фургончик был необитаем, а глаза были стянуты тяжелой цепью, нате которой висел замок. Я постучала на дверь, однако ответа малограмотный последовало.

На нижеуказанный день-деньской фургон-закусочная открылся. Я обнаружила сие эскизно во половине двенадцатого, в отдельных случаях общепринято начинают встречать мои постоянные посетители. Между распахнутыми ставнями возник прилавок, надо ним раскинулся ферраллитный навес, а далее тянулась вздержка со цветными флажками, бери каждом изо которых значилось обозначение да плата — «жареный бифштекс, 07 фр.», «жареная сосиска, 04 фр.» — равным образом до этого времени висела сладкая парочка ярких плакатов, рекламировавших «Супер-Закусон», «Большой Классный Бургер» равно всякие безалкогольные напитки.

— Похоже, конкуренты появились, — заметил Поль Уриа, появившийся наравне на четвертинка первого.

Я безвыгодный спрашивала его, что такое? закажет; некто спокон века заказывал дежурное амброзия да demi. [55] Вообще-то некто беда сколько малограмотный говорит, сидит себя сверху своем обычном месте, ест ну да получи и распишись отойди поглядывает. Я равно восприняла сии сотрясение воздуха вроде одну изо его редких шуток. Бросила насмешливо:

— Скажете тоже! Уж если, гувернер Уриа, конкурентом моей «Сгêре Framboise» довольно какой-то фургонный перекупщик машинным маслом, позднее время ми упаковывать кастрюльки равным образом совлекаться от сего места подобру-поздорову.

Поль усмехнулся. В оный число дежурным блюдом были его любимые жареные сардины, а для ним выше- ореховый кулич на корзиночке; возлюбленный ел неграмотный в спешке и, на правах обычно, посматривал получай дорогу. Появление закусочной нате колесах может статься бы отнюдь не повлияло бери цифра посетителей блинной, во последующие двушник часа мы хлопотала получай кухне, а моя официантка Лиз обслуживала клиентов. Когда ваш покорный слуга опять выглянула на окно, у фургона сейчас стояли двое, хотя с молодежи, далеко не моя клиентура, — дивчина да парень. В руках у них были кулечки от чипсами. Я повела плечами. Да пущай себе.

На нижеупомянутый табель их поуже накопилась дюжина, одна молодежь, да радиостанция в всю мощь гнало какую-то дикую музьжу. Несмотря получи сильную жару, ваш покорный слуга прикрыла янус блинной, хотя равным образом около этом жестяные отголоски гитар равно барабанов пробивались при помощи стекло, а мои постоянные клиентки Мари Фенуй да Шарлотт Дюпрэ жаловались получай духоту равным образом влиятельный шум.

На непохожий дата народ у фургона стала больше, маком громче, да мы безграмотный выдержала. Без двадцати дюжина получи и распишись подступах для фургону аз многогрешный в момент окунулась на толпу юнцов. Некоторых узнала, а было бессчетно равным образом городских: девчонки на купальных лифчиках, легких юбочках либо — либо джинсах, молодые люди парень на мотоциклетных бутсах со брякающими пряжками равно от поднятыми воротниками. Я приметила до некоторой степени мотоциклов, уж припертых ко стенке фургона; ко парам горелого масла да пива примешивался благоухание бензина. Молодая, стриженная почти машинку девчонка со кольцом на ноздре бессовестно глянула, рано или поздно автор этих строк подходила для прилавку, да оттеснила локтем, с грехом пополам малограмотный заехав ми во физиономию.

— Эй, мамаша, пупок развяжется без участия очереди, — рявкнула она, далеко не вынимая жвачки из рта. — Че, безвыгодный видишь, национальность ждет?

— А, приблизительно твоя милость ждешь? А я-то думала, наоборот, обслуживаешь, — парировала я.

Девица ошарашенно уставилась; я, проигнорировав ее, пробилась вперед. Что ни говори, а Мирабель Дартижан выучила своих детей вслед одно слово на приёмник никак не лезть.

Прилавок был высокий; задрав голову, аз многогрешный увидала до с лица молодого парня полет двадцати пяти. Хорош внешне на крутом плане, сальные блондинистые волосенки сообразно плечи, со одной висячей серьгой на ухе — почитай бы крестиком. Глаза, пожалуй, равно произвели бы получи меня действие полет сороковник тому назад, да нынче ваш покорнейший слуга жирно будет бабушка да жирно будет разборчивая. По-моему, старые отрезок времени перестали тикать эскизно тогда, рано или поздно сильный пол перестали ходить шляпы. Если болтать серьезно, в таком случае вещь во его физиономии показалось ми знакомым, однако в таком разе автор безвыгодный через силу заострила получи и распишись этом внимание.

Мое имя, наравне выяснилось, знал.

— Доброе утро, фрау Симон! — сказал некто игриво-вежливо. — Чем обязан? Могу порекомендовать симпатический burger américain, [56] рискнете попробовать?

Меня разбирал гнев, только моя особа старалась сего далеко не показывать. Судя по части улыбке, спирт ждал скандала да совсем добро был его выдержать. Я лучезарно ему улыбнулась.

— Не сегодня, благодарю, — сказала я. — Но была бы благодарна, неравно б вам позаботились прикрутить свое радио. Мои посетители…

— Ну, какой-либо разговор! — Все где-то гладко, культурно, зенки сияют фарфоровой голубизной. — Я не мудрствуя лукаво малограмотный предполагал, аюшки? сие кому-то может мешать.

Девица от проткнутым носом у меня из-за задом с высоты своего положения фыркнула. Я услышала, наравне симпатия буркнула своей подружке, экий а ободранной да во шортах давно того коротких, зачем из-под них проглядывали мясистые ягодицы:

— Слыхала, во вкусе симпатия ми брякнула? Слыхала?

Молодой юноша улыбался, равно автор этих строк минус радости почувствовала на его улыбке обаяние, прозорливость да снова несколько до самого боли, давно колик знакомое. Потянулся, подкрутил радио. Золотая цепочка в шее; пятна пота проступают для серой майке; руки, до перебора нежные к кухонных дел. Что-то во нем было безграмотный то, черт знает что было никак не так, да вдруг на глубине моей злости зародился страх.

Участливо:

— Так достаточно, учитель Симон? Я кивнула.

— Чтоб ваша сестра отнюдь не думали, аюшки? автор бурливый сосед. Слова были нормальные, исключительно как и прежде автор невыгодный могла избавиться через чувства, лже- нечто никак не так, аюшки? засела во его холодном учтивом тоне в эту пору малограмотный чрезвычайно явная насмешка. И во добившись своего, автор этих строк повернула обратно, крохотку никак не споткнувшись по части бортовый галька лещадь нажимом молодняка со всех сторон — здесь их скопилось, нужно быть, десятирублевка четыре, а так равным образом больше, — рокот их голосов засасывал, топил. Я бегом выбралась с толпы — претерпевать неграмотный могу чуять кого-то плечами — и, идучи для «Сгêре Framboise», услыхала вслед за задом громовой хохот, во вкусе мнимый недоросль всего лишь равным образом ждал, когда-когда аз многогрешный уйду, чтоб рекомендовать получи и распишись выше- счет. Я нелицеприятно оглянулась, а симпатия поуже стоял ко ми задом равным образом вместе с отработанной легкостью вышлепывал держи стол бургер из-за бургером.

Ощущение неприятности эдак равно неграмотный прошло. Я поймала себя получи и распишись том, аюшки? безвыездно чаще выглядываю с окна, а в некоторых случаях Мари Фенуй вместе с Шарлотт Дюпрэ, те самые, которые быль жаловались для шум, никак не явились во свое положенное время, автор этих строк всполошилась безграмотный держи шутку. Да пропал же, ни аза страшного, убеждала моя особа себя. Подумаешь, токмо одиночный либеральный столик. Большинство моих посетителей пришли, что всегда. И однако но моя особа ловила себя получай том, зачем непроизвольно не без; некоторым восхищением наблюдаю из-за фургоном-закусочной, следовать тем, во вкусе проворно симпатия орудует, вслед очередью, которая неослабно выстраивалась у дороги, ради парнями да девчонками, уплетавшими питание с бумажных кулечков равным образом пластиковых коробочек, временно спирт их обхаживал. Похоже, спирт со всеми был уж получи дружеской ноге. Стайка девчонок — во часть числе равным образом та, вместе с проткнутым носом, — приклеилась ко прилавку, иные не без; жестянками содовой на руке. Другие со ленивым, апатичным видом стояли рядом, что бы невольно выставляя для прилики близкие яйца да повиливая задом. Знаем пишущий сии строки сие «невзначай»!

В половине первого аз многогрешный услыхала с кухни крик мотоциклов. Жуткий звук, на правах мнимый зараз включились до некоторой степени отбойных молотков. Бросив кастрюльку, во которой моя персона помешивала bolets farcis, [57] ваш покорный слуга выбежала сверху дорогу. Грохот стоял невыносимый. Я зажала хлопалки руками, равно всё-таки непропорционально барабанные перепонки отдавали резкой болью — вероятно, исход моих бесконечных ныряний на старой Луаре. Пять мотоциклов, которые попервоначалу были прислонены для стенкам фургона-закусочной, в настоящий момент пыхтели напрямик напротив, сквозь дорогу, равно их владельцы — вместе с тремя девчонками, складно пристроившимися сзади, — газовали ась? убирать силы, преддверие тем равно как рвануть, стараясь перешибить кореш дружку по мнению ухарству да грохоту. Я заорала получи них, однако голос терзаемых двигателей до черта было перекричать. Юнцы, ошивавшиеся около закусочной нате колесах, смеялись равным образом хлопали на ладоши. Я исступлённо замахала руками, отнюдь не во силах докричаться, мотоциклисты иронично махнули на ответ, единодержавно даже, взревев мотоциклом от удвоенной силой, вздыбился возьми задних колесах, правильно гарцующая лошадь.

Это просьба длилось минут пять, ради сие времена мои грибки успели сгореть, радары жгло ото звона, да фанатизм моя уж неграмотный знала предела. Идти взывать для хозяину фургона уж было некогда, даже если автор надежно решила сие сделать, еле разойдутся мои посетители. Но ко тому времени фургончик поуже оказался заперт, равным образом примерно пишущий эти строки без удержу колотила на ставни, шишка на ровном месте ми никак не открыл.

На нижеследующий число опять орун музыка. Я терпела, до тех пор покамест могла, дальше отправилась пошатывать права. Народу вслед за тем сделано было пусть даже больше, нежели вчера, равно некоторые, сейчас меня признав, отпускали неодинаковые наглые шуточки, доколь моя персона пробивалась от толпу.

Сегодня ми поуже было никак не по вежливости; глянув получи владельца фургона, моя особа рявкнула:

— По-моему, наша сестра условились!

Он широко, что амбарную плита распахнул, осклабился:

— О чем, мадам?

На эту удочку ваш покорнейший слуга об эту пору никак не поддалась:

— Нечего деять вид, ась? далеко не понимаете! Немедленно выключите свою музьжу.

По-прежнему любезно, однако из порядочно задетым видом впоследствии моей яростной атаки симпатия прикрутил радио.

— Что вы, мадам. Я решительно невыгодный хотел вы огорчать. Раз полоз автор не без; вами пока что такие тесные соседи, должно дружок для дружке приспосабливаться.

От гнева моя персона пусть даже отнюдь не моментально уловила страшный сигнал. Наконец дошло:

— Тесные соседи? Сколько а ваша сестра здесь сызнова намерены проторчать?

Он повел плечами.

— Кто знает? — Голос экий бархатный. — Сами понимаете, что такое? такое выше- бизнес, мадам. Это нечто непредсказуемая. Сегодня густо, грядущее пусто. Как пойдет.

Тревога бахнула набатом, в недрах у меня похолодело.

— Ваш фургончик нужно во общественном месте, — холодно сказала я. — Полагаю, полиция, разве заметит, точно по мановению волшебного жезла вам да турнет.

Парень покачал головой.

— У меня убирать решение приютиться здесь, сверху обочине, — добродушно сказал он. — Все мои документы во идеальном порядке. — Тут возлюбленный взглянул сверху меня не без; этакий вежливо-наглой улыбочкой: — Ваши, надеюсь, тоже?

На моем лице никак не дрогнул ни единственный мускул, хотя среди ваш покорнейший слуга затрепетала, равно как рыба, выброшенная получай берег. Он несколько знал. От этой мысли на голове тривиально кругом. Господи, симпатия знает что-то. Я оставила его вопросительный знак безо ответа.

— И вона что, — альт у меня держался молодцом, низкий, резкий. Голос женщины, отнюдь не знающей страха. Сердце на подреберье колотилось по сию пору сильней. — Вчера тогда мотоциклисты крик учинили. Если до текущий поры крат позволите своим дружкам встревожить моих посетителей, пишущий эти строки заявлю, что такое? ваш брат нарушаете общий порядок. Несомненно, на полиции…

— Несомненно, во полиции вас скажут, что-то виновен никак не я, а самочки мотоциклисты, — где-то хоть оптимистично подхватил он. — Послушайте, мадам, автор стараюсь, наравне могу. Но угрозы равным образом обвинения малограмотный лучшее постановление проблемы.

Я ушла со странным ощущением вины, в качестве кого как колыбель угроз особенно я, никак не он. В ту найт автор так равным образом мастерство просыпалась, утром отчитала Прюн следовать то, в чем дело? та пролила молоко, а Рикота из-за то, ась? играл во король спорта у самых грядок. Писташ посмотрела получай меня чудеса — из того самого вечера, при случае приходили Янник не без; Лорой, наша сестра примерно далеко не разговаривали — равно спросила, здорова ли я.

— Здорова, — ахнуть безвыгодный успеешь ответила моя особа равным образом в полном молчании вернулась во кухню.


0.

В последующие часы положение очевидно ухудшилась. Пару дней музыки слышно безграмотный было, по прошествии времени симпатия возобновилась, да снова громче, нежели прежде. Несколько однажды наезжала орда мотоциклистов, отдельный в один из дней безысходно крича моторами рядом подъезде равно подле отъезде, буйно носясь по мнению всей округе во погоне наперсник вслед дружкой равно издавая быть этом протяжные улюлюкающие вопли. Кучка посетителей у фургона далеко не невыгодный уменьшилась, да от каждым средь бела дня аз многогрешный совершенно длиннее равно длиннее подбирала разбросанные жестянки равно бумагу за обеим сторонам дороги. Что до нынешний поры куда ему — кузов стал мучиться да в области вечерам, из семи поперед полуночи — в соответствии с странному совпадению на пора работы мой кафе, — равно ваш покорнейший слуга всякий единожды вздрагивала подле звуке включавшегося генератора, понимая, зачем моей тихой блинной грозит всегда сильнее распоясавшийся стритовый разгул. Розовая неоновая заголовок по-над прилавком гласила: «У Люка: Сандвичи, Закуска, Жареная Картошка», да ярмарочные духи кипящего масла, пива да жарких сладких вафель наполняли приглушенный ночной воздух.

Часть моих посетителей выражала недовольство, кусок легко перестала приходить. К концу недели семеро моих постоянных клиентов не вдаваясь в подробности перестали ко ми ходить, а на обыденность кафешантан целиком пустело. В воскресенье приехало было единица цифра с Анже, да во оный раут рокот был особенно невыносимый, да они лихорадочно поглядывали возьми толпу у дороги, идеже стояли их машины, равным образом около заключение уехали, далеко не запросив ни десерт, ни напиток бодрости и, ась? подозрительно, далеко не оставив даже если чаевых.

Больше что-то около быть неграмотный могло.

В Ле-Лавёз отсутствует полицейского участка, а лакомиться единолично gendarme, [58] Луи Рамондэн, сынок Франсуа, правда, автор особенно из ним положение малограмотный имела, благодаря чего который симпатия изо тех самых семей. Ему уж ко сорока, раным-ранехонько женился бери девчонке изо местных, без году неделю развелся, с воли похож держи своего деда Гийома, того самого, со деревянной ногой. Не желательно ми из ним без дальних слов говорить, да всё-таки таково как пуля рушилось, много ни кинь — по сию пору клин, зачем на одиночку ми было поуже малограмотный справиться.

Я рассказала Луи относительно фургон-закусочную. Про шум, ради мусор, для моих посетителей, ради мотоциклистов. Он слушал меня снисходительно, во вкусе кто ни попало молоденький засранец старую брюзгу, кивал, улыбался так, что-нибудь у меня растопырки чесались накапать его соответственно лбу. Потом стал ровно да весело, во вкусе так сказать имеет занятие со старой захолустный тетерей, втолковывать, что, мол, ноне покамест бог миловал такого закона. Что «Сгêре Framboise» есть расчет получи и распишись главной дороге. Что не без; того времени, что пишущий эти строки появилась во деревне, сейчас многое невыгодный так, наравне раньше. Что некто может, конечно, изъяснить от Люком, владельцем фургона, да да аз многогрешный должна обнаружить понимание.

Уж я-то поняла. После видала Луи у фургона, еще помимо формы; некто ворковал от хорошенькой девчонкой на белой майке равным образом джинсах. В одной руке держал жестянку не без; пивом «Стелла», на второй — сахарную вафлю. Насмешливо улыбаясь, взглянул возьми меня, от случая к случаю ваш покорный слуга шла мимо из корзиной вслед покупками. Но ваш покорный слуга равно бровью безграмотный повела. Мне всегда отсюда следует ясно.

Дальше условия на «Сгêре Framboise» шагом марш гаже некуда. Теперь у меня выходит вполовину пусто, даже если соответственно субботним вечерам, а для неделе во дневные час да того пустее. Правда, остался Поль, убедительный Поль, возле своем непременном ежедневном дежурном блюде равно demi, да с чистой благодарности следовать сие мы стала вручать ему пивко бесплатно, и так более одного стакана дьявол ввек отнюдь не просил.

Моя официантка Лиз сообщила, в чем дело? Люк остановился на «La Mauvaise Réputation», идеже как прежде сдаются комнаты.

— Не знаю, отонудуже он, — сказала она. — Кажется, изо Анже. Заплатил ради три месяца вперед, круглым счетом что, выходит, спешно отсюдова отнюдь не уберется.

Три месяца! Это а только что такое? не поперед самого декабря. Интересно, где-то а ли душа в душу хорэ валить его клиентура, когда-никогда грянет мороз. Для меня холодные месяцы издревле были мертвым сезоном, ко ми немного кто такой заходил, в зимнее время чрезвычайно никак не заработаешь. Теперь, если бы равно далее где-то пойдет, моя особа да последних посетителей могу лишиться. Лето — самая лучшая интересах меня пора, да вслед за солнечные месяцы автор этих строк как правило умудрялась собрать столько денег, чтоб на достатке отжить предварительно весны. Но во сие лето… В таковский ситуации, плохо признавалась ваш покорный слуга себе, видно, убытков неграмотный избежать. Правда, сколько-то денег у меня было отложено, только все же следует равным образом Лиз ставка платить, да на лечебницу на Рен посылать, да ублюдок кормить, равно запасы делать, равно возьми топливо, равно бери прокат техники. И чернотроп получай носу, придется подсобников нанимать, им платить, истинно сборщикам яблок, истинно Мишелю Уриа следовать комбайн. Надо бы до сейте поры во Анже равным образом семя продать, равным образом сидр, чтоб так например недавно перебиться.

Все равно, похоже, придется круто. Тщетно моя особа колдовала от цифрами, прикидывала. Даже не без; внуками перестала маяться равным образом впервинку пожалела, сколько Писташ приехала ко ми во сие лето. Она пожила сызнова недельку равным образом уехала, забрав Прюн равно Рикота, равно на глазах ее мы читала, зачем веду себя неразумно. Но аз многогрешный никак не сумела выискать на себя тепла, с целью растворить ей все, аюшки? у меня в душе. Вместо нежных чувств для дочери в утробе у меня засело как бы жесткое, холодное, твердое да сухое, в качестве кого плодовая косточка. Когда да мы со тобой прощались, моя особа порывисто ее обняла равным образом отвернулась, далеко не проронив ни слезинки. Прюн подарила ми охапку цветов, которые собрала получай лугу, да меня неожиданно обуял яростный страх. Я поняла, зачем стала такая же, на правах моя мать. Внешне суровая, бесстрастная, тайком полная страхов равным образом тревоги. Мне желательно замедлить грабки для дочери, объяснить, в чем дело? симпатия шелковица совсем ни рядом чем, хотя что-то казаться безграмотный получалось. Мы воспитаны скрытничать через всех домашние чувства. Эту привычку неграмотный так-то легко переломить.


0.

Шли недели. Снова равно снова-здорово пишущий эти строки обращалась ко Люку, но, помимо издевательски-корректных ответов, ничто отнюдь не добилась. И коврижки невыгодный могла покончить с мысли, который около моя особа его попервоначалу видала, так идеже именно, перебрать в памяти далеко не могла. Попыталась определить его фамилию, против всякого чаяния сие хоть сколько-нибудь подскажет, же на «La Mauvaise Réputation» дьявол платил наличными, а эпизодически ваш покорный слуга пришла туда, кафеюшка было плотно набито постоянно теми но приезжими, который крутились поблизости фургона-закусочной. Правда, был в дальнейшем отдельные люди с местных — Мюрьель Дюпрэ равно братья Лелаки со Жюльеном Лекосом, — а во основном по сию пору нездешние, развязного вида девки на фирменных джинсах да купальных лифчиках равным образом парень на мотоциклетных кожаных штанах или — или на шортах с лайкры. Я отметила, что такое? новожен Брассо завел себя музыкально одаренный аппарат да биллиардный верстак на придачу ко поуже имевшимся, видавшим будущий игральным автоматам. Похоже, отнюдь не этак уже плохо шла колпортаж на Ле-Лавёз.

Возможно, как почему паршивый поддержки аз многогрешный безвыгодный нашла. «Сгêре Framboise» находится получи и распишись дальнем конце деревни, держи анжейской дороге. Наша умет во всякое время стояла для отшибе ото всех остальных, равно около получи расстоянии полукилометра других домов шелковица безграмотный было. Только санта-кроче согласен почтовое отделение побольше иначе не в эдакий степени неподалеку; нет-нет да и во церкви шла служба, Люк старался умилостивлять свою публику. Даже Лиз, видевшая, кой порча симпатия нам наносит, находила ему оправдания. Я единаче двукратно заговаривала из Луи Рамондэном, только не без; таким но успехом позволительно было стать для усатому коту.

Рамондэн стоял получай своем: текущий персона общественной угрозы безвыгодный представляет. Если бы нарушил закон, деяние другое. А круглым счетом придется ми заключить мир из тем, сколько дьявол ведет свою торговлю стегно в рассуждении стегно со мной. Понятно?

Дальше стали случаться равным образом иные беды. Началось от малого. Сначала один человек возьми нашей улице шапочный разбор вечере устроил фейерверк. Потом на пара ночи у меня подина окнами резвились мотоциклисты. Рано на ране ваш покорнейший слуга обнаружила, что-нибудь завалено мусором мое крыльцо, разбито стекляшка парадной двери. Раз ночной порой пердун вперся получи поле, идеже у меня зрела пшеница, принялся записывать восьмерки, кривулять затем равно сям, ведь равным образом труд срыву притормаживая. Мелочь. Мелкие шалости. С тем словно далеко не свяжешь сиречь а из приезжими, в чем дело? притащились следом. Потом кто-либо вскрыл проем курятника, равно тама забралась лиса равно погубила всех моих бурых красавиц пулярок. В одну нощь моя особа лишилась десяти кур, отменных несушек. Сказала Луи, словно бы воры равно нарушители — сие его дело, однако симпатия соответственно сути меня но да обвинил: дескать, мы а равно далеко не заперла плита на курятник.

— Может, проем самоё распахнулась ночью? — сказал он, одарив меня экой по-крестьянски добродушной равным образом щедрой улыбкой, наравне как бы с нее одной мои куры способны воскреснуть.

Смерив его взглядом, ваш покорнейший слуга едко заметила:

— Запертые двери нетрудно этак безграмотный распахиваются. А чтоб распахнуть навесной замок, аспидски хитрая нужна лиса. Это, Луи Рамондэн, с умыслом учинил какой-то подлец, а тебе денежка платят вслед то, чтоб твоя милость его нашел.

Глазки у Луи забегали, дьявол пробубнил в некоторой степени себя подо нос.

— Что, почто твоя милость сказал? — вскинулась я. — Со слухом у меня, парень, невозмутимый порядок, отнюдь не обольщайся. Да равно от памятью; моя персона инда помню, как…

Тут мы скоро прикусила язык. Я крохотку было никак не проговорилась, что такое? помню, в духе его преклонных годов дед, был на рогах на стельку, из обмоченными штанами храпел изумительный миг пасхальной службы, затаившись на исповедальной кабинке. Но la veuve Simon ни за что такое? на свете об этом узнавать отнюдь не могла. У меня аж в недрах похолодело через страха, зачем автор могу глупой сплетней себя выдать. Теперь вам понимаете, зачем моя персона старалась блюсти подальше с всех сих семеек?

Все а Луи перед следствие согласился обзыркать мою ферму, всего только нуль далеко не нашел, равным образом ми оставалось ужотко со по всем статьям спрашивать на одиночку. Признаюсь, утрата кур стала интересах меня тяжелым ударом. Денег, чтоб сметь от прилавка который раз таких дорогих, у меня далеко не было. К тому а — который скажет, отнюдь не повторится ли такое опять? Словом, пришлось закупать яйца держи ферме старого Уриа, которой нынче заправляла мужняя жена два объединение имени Поммо; они выращивали сладкую кукурузу равно подсолнухи, а хлебные злаки продавали перерабатывающему заводу, в чем дело? меньше сообразно реке.

Я понимала: вслед во всем сим игра стоит свеч Люк. Понимала, однако показать ни ложки далеко не могла, равно сие напрямик сводило меня не без; ума. Хуже того, пишущий эти строки безвыгодный могла понять, дьявол ему всегда это, равно желчь умереть и никак не встать ми нарастала со каждым днем.

И гляди автор этих строк почувствовала, что такое? меня ото нее распирает, что-нибудь я, равно как переспелое яблоко, оглянуться безвыгодный успеешь лопну. С того самого дня, вроде лиса проникла во курятник, я, насилу начинало темнеть, дежурила подина окном от дробовиком, и, нужно быть, странное сие было зрелище, когда б кто-либо увидел меня, сторожившую собственный баз во ночной рубашке, на легком плаще сверх да вместе с ружьем. Я купила новые висячие замки получи воротища да для калитку на загон, автор этих строк каждую нокаут стояла держи часах, поджидая незваного гостя. Но шишка на ровном месте малограмотный появлялся. Мерзавец, видно, знал, который автор его караулю, пусть бы отонудуже некто был способным узнать, было непонятно. Мне стало быть казаться, который спирт читает мои мысли.


0.

Очень борзо бессонные ночи ми чрезвычайно аукнулись. Днем ваш покорнейший слуга была рассеянна. Забывала рецепты. Не могла вспомнить, посолила яичница сиречь нет, равно солила вторично либо никак не солила вовсе. Однажды, шинкуя лук, ваш покорный слуга задремала на ногах да шелом порезалась и, всего лишь очнувшись, увидела, в чем дело? с рассеченного пальца хлещет кровь. Я стала нарушаться получай оставшихся клиентах, равно уж на что регтайм ныне гремела чуточку потише равным образом мотоциклисты малограмотный круглым счетом распоясывались, сообщение ранее приметно пошел, в силу того что что, исчезнув, мои прежние зрители в большинстве случаев никак не вернулись. Правда, во кромешном одиночестве ваш покорнейший слуга безграмотный осталась. Сохранилось пока что капелька верных друзей, но, приходится быть, да у меня во крови, на правах у Мирабель Дартижан, засела сия настороженность, каста вечная подозрительность, почему на деревне мою матушка равным образом считали чужой. Я безграмотный нуждалась на жалости. Моя напряженность отталкивала друзей равно отпугивала клиентов. Злость питала меня, только лишь на ней ваш покорнейший слуга черпала силы.

Поразительно, так в частности Поль однова да невозвратимо положил всему этому конец. В житейская проза спирт был моим единственным посетителем, в соответствии с нему позволяется было верифицировать часы, спирт приходил на одно да в таком случае но минута равным образом сидел казаться час, ел равно не проронив ни звука смотрел нате дорогу, перед стулом у него покорливо лежал его пес. По равнодушию, которое Поль проявлял ко фургону-закусочной, ваш покорный слуга решила, что-то спирт глуховат. Даже ми дьявол в кои веки в чем дело? говорил, всего «здрасте» равным образом «до свидания».

Как-то крата возлюбленный пришел, однако следовать столик, по образу обычно, далеко не сел. И пишущий эти строки поняла: в некоторой степени далеко не так. Это было на правах однова посредством неделю в дальнейшем того, на правах лиса забралась во курятник, равным образом ваш покорный слуга еще крепко устала. Пораненная изнаночная лапа у меня была изо всех сил забинтована, равно приходилось заклинать Лиз резать пикули интересах супа. Я все еще постоянно пекла сладкие фабрикаты сама, — вас представьте, вона это, играть тесто, если бы одна длань обернута целлофаном? Словом, бог непросто. Когда я, полусонная, вышла держи король кухни, ведь еле кивнула держи туш Поля. Он смотрел получи меня косо, стягивая беретик равно гася черную сигаретку относительно притолоку.

— Bonjour, мадама Симон.

Я кивнула, попытавшись выжать улыбку. Усталость мерцающей серой пеленой заволокла до этого времени вокруг. Его болтовня цепочкой букв втянулись во глухой туннель. Пес поплелся сверху привычное район по-под столиком у окна, а Поль, неграмотный шевельнувшись, остался защищать со беретом на руке.

— Выглядите плоховато, — произнес дьявол во своей неторопливой манере.

— Я здорова, — лаконически сказала я. — Просто спала плохо во эту ночь, во да все.

— Похоже, безграмотный эту одну, — сказал Поль. — Что, бессонница?

Я буркнула:

— Обед получи и распишись столе. Жаркое с цыпленка вместе с горошком. Остынет, раздувать неграмотный буду.

Он потихоньку улыбнулся:

— Вы быстро хоть головой об стену бейся по-семейному со мной, женщина Симон. Что человек скажут?

Восприняв сие вроде очередную с его шуток, ваш покорнейший слуга смолчала.

— Может, нежели могу помочь? — продолжал Поль. — Неладно они вместе с вами обходятся. Кто-то обязан вступиться.

— Прошу, мсье, невыгодный утруждайте себя.

После стольких бессонных ночей у меня возьми бельма усилий навертывались слезы, равным образом хоть в дальнейшем сих скупых дружеских слов автор этих строк почувствовала, в духе защипало во глазах. Чтобы неграмотный продать за чечевичную похлебку себя, сказала нечутко равным образом насмешливо, безвыгодный глядючи для Поля:

— Отлично управлюсь сама. Но Поль безвыгодный отстал.

— Словом, можете держи меня положиться, — попросту сказал он. — Хочу, с намерением ваша милость знали. Все сие сезон я…

Я взглянула в него — да без лишних слов совершенно поняла.

— Не упрямься, Буаз… Я застыла, онемев.

— Не бойся, да не сделаете моя особа так например кому-нибудь сказал? Молчание. Ясность пролегла в обществе нами растянутой жвачкой.

— Сказал, а?

Я покачала головой: — Нет.

— Ну что-то около вот, — некто есть нарезка ко мне. — Вечно твоя милость безграмотный принимала ни через кого помощи, ажно на те годы. — Пауза. — Ты отнюдь отнюдь не изменилась, Фрамбуаз.

Странно. Я считала, ась? да.

— Когда догадался? — к концу спросила я. Поль повел плечами.

— Скоро, — коротко ответил он. — Пожалуй, вроде токмо отведал у тебя kouign amann твоей мамаши.

А может, щуку. Что, безграмотный забыл я, выходит, добрую старую кухню?

И возлюбленный снова-здорово усмехнулся во близкие обвислые усы — ласково, кротко равным образом невтерпеж грустно.

— Видно, серьезно тебе пришлось, — добавил он. Резь во глазах стала пока что нестерпимей.

— Не будем об этом, — отрезала я. Он кивнул:

— Я малограмотный говорун, — всего лишь да сказал во ответ.

Потом засел вслед за свое фрикасе, иногда прерываясь, взглядывая сверху меня вместе с улыбкой, а каплю спустя мы подсела ко нему — во конце концов, никого, за исключением нас, во блинной значительнее никак не было — да налила себя стаканчик «Gros-Plant». Некоторое срок автор сидели молча. Потом ваш покорный слуга уронила голову сверху харчи равно неслышно заплакала. В пустом шантан слышались исключительно мои глухие плач согласен бряцание ножа об тарелку, в эту пору Поль автоматично доедал своего цыпленка, невыгодный глядючи нате меня, неграмотный говоря ни слова. Но моя персона чувствовала доброту его молчания.

Выплакавшись, пишущий эти строки без закуски вытерла мурло передником.

— Теперь, кажется, ваш покорный слуга смогу говорить, — сказала я.


0.

Поль умеет слушать. Я рассказала ему то, почто невыгодный предназначалось ни единой инициативный душе; дьявол слушал молча, кивая промежуток времени через времени. Я рассказала ему относительно Янника равно Лору, ради Писташ равным образом для то, что сверх звука отпустила ее, относительно кур, оборона бессонные ночи равным образом равно как с гудения генератора на голове у меня так сказать муравьи копошатся. Рассказала ради домашние страхи ради свое дело, вслед за себя, вслед принадлежащий любезный дом, из-за в таком случае место, которое отвоевала себя промежду деревенских. Сказала, зачем боюсь старости равно зачем нынешняя холостежь чем чертяка не шутит ми чуднее да круче, нежели были наш брат на юности, ажно рядом том, что-нибудь нам довелось увидеть изумительный миг войны. Рассказала для близкие сны, для Матерую да для апельсин, относительно Жаннетт Годэн со змеями. И исподволь почувствовала, по образу секрет с меня утекает.

Наконец мы умолкла. Стало тихо.

— Нельзя дневалить каждую ночь. Изведешь себя, — сказал Поль.

— Иначе нельзя, — возразила я. — Ведь они во кто хочешь секунда могут заявиться снова.

— Будем стоять на страже согласно очереди, — без затей сказал он. Вот так.

Теперь, эпизодически уехала Писташ вместе с детьми, автор пустила его на гостевую комнату. С ним отнюдь не было никаких забот, обслуживал себя сам, самопроизвольно стелил себя кровать, самопроизвольно прибирал ради собой. В основном вел себя незаметно, равно постоянно а мы чувствовала его присутствие, спокойное, ненавязчивое. Оказывается, попусту ваш покорный слуга вечно держала его ради черепаху. На самом деле малость у него выходило даже если быстрей, нежели у меня: все же прямо спирт на конце концов нащупал складность посередь фургоном-закусочной равно сынком Кассиса.

Две ночи наша сестра охраняли хижина с взломщиков — Поль не без; двух прежде шести утра, автор этих строк — от десяти вечера накануне двух ночи; равным образом ваш покорный слуга сейчас чувствовала себя кардинально отдохнувшей, способной выстоять. Поддерживало равно то, ась? ваш покорнейший слуга неграмотный одна, в чем дело? глотать неподалёку кто-то. Понятно, под без дальних разговоров соседи принялись судачить. В таком месте, вроде Ле-Лавёз, шиш не позволяется скрыть, равным образом сделано беда сколько народу прознало, почто Поль Уриа забросил свою хижину у реки равным образом перебрался ко вдовушке. Едва мы входила во магазин, сплетня после стихали. Почтальон, завозя письма, ми подмигивал. Кое-кто поглядывал получай меня косо, например, груша равным образом его гопкомпания с воскресной школы, же на основном народище тихонько равным образом нетребовательно посмеивались. Луи Рамондэн будто бы бы сказал, аюшки? вдовинка последнее миг чудит да теперь, мол, не иначе почему. Как ни странно, получи момент ко ми вернулись многие с прежних посетителей, возможно, чтоб собственными глазами убедиться, почто слухи малограмотный пустобрюхая болтовня.

Я внимания малограмотный обращала.

Фургон, вестимо же, никуда отнюдь не делся, говор равным образом беспокойство, доставляемые этой публикой, отнюдь не унялись. Я прекратила попытки обрезонить Люка; имевшаяся на наличии воля смотрела нате до этого времени через пальцы, вследствие этого нам от Полем оставалось надеяться исключительно получи и распишись себя. Мы занялись расследованием.

Теперь Поль весь круг сутки пил свое demi на «La Mauvaise Réputation», идеже неослабно околачивались мотоциклисты равным образом городские девчонки. Расспрашивал почтальона. Нам помогала единаче равно моя официантка Лиз, ажно около том, сколько ми пришлось получи и распишись зиму отступиться ото ее услуг. Она посвятила на наше занятие своего младшего брата Вьяннэ, равно ныне ноль без палочки во Ле-Лавёз отнюдь не был окружен стольким тайным вниманием, равно как Люк. И вишь сколько ты да я обнаружили.

Он был парижанин. Переехал на Анже полгода назад. Имел деньги, равным образом немалые, швырял одесную да налево. Никто его фамилии доколь невыгодный знал, правда, возлюбленный носил кольцо из печаткой да из инициалами «Л. Д.». Приглядел себя тогда пару девчонок. Разъезжал держи белом «порше», какой держал сверху заднем дворе «La Mauvaise Réputation». В целом снискал ко себя симпатии, возможно, тем, что-нибудь на широкую руку угощал отпивающий народ.

Пока каплю к решения проблемы.

Затем Поль предложил обозреть фургон-закусочную. Я, конечно, поуже сие проделывала да раньше, впрочем Поль подождал, доколь фура закроется, а его обладатель безбедно перебазируется на стрип-бар «La Mauvaise Réputation». Фургон был закрыт нате всё-таки замки несомненно сызнова нате висячий, так с тыла оказалась металлическая табличка от регистрационным номером да контактным телефоном. Мы просмотрели по мнению адресной книге штукенция телефона равно обнаружили, зачем это… бистро «Aux Délices Dessanges», переулок -де Ромарэн, Анже!

Могла бы равным образом поначалу догадаться.

Янник от Лорой безвыгодный способны беспричинно свободно скатать губу ото возможного источника прибыли. Теперь, узнав заключительный пункт, мы амором сообразила, благодаря этому ми зараз показалось знакомым моська сего парня. Тот но малость ястребиный нос, умный, членораздельный взгляд, выпуклые скулы: Люк Дессанж — братушник Лоры.

Первым поползновением было немедля декларировать на полицию — далеко не нашему Луи, а лететь на Анже, — сказать, сколько сверху меня наезжают. Поль отговорил.

Мягко объяснил, что-то доказательств нет. Без доказательств ни аза содеять нельзя. Люк честно никакого закона малограмотный нарушал. Вот кабы изловить его вместе с поличным, в этом случае — конечно, однако оный был чересчур осторожен, очень хитер. А родственнички только лишь равно ждут, чтоб мы сдалась, равным образом если на то пошло во потребный минута — тута как бы тогда равно со своими условиями:

— Мы из радостью поможем вам, мамуся! Сделаем все, в чем дело? на наших силах. Кто былое помянет…

Я стоймя рвалась усесться во автобус, покатить во Анже, поймать их во их логове, запятнать имя на глазах друзей равно клиентов, растрезвонить получи круглый свет, чтоб весь знали, который они подстрекатели равно шантажисты, — да Поль сказал: следует выждать. Нетерпение равным образом озлобление ранее стоили ми лишше половины моих клиентов. И в главнейший раз на жизни моя персона согласилась ждать.


0.

Через неделю они самочки пожаловали.

Это содеялось на выходной день, да вишь сейчас три недели, на правах моя блинная была закрыта объединение воскресеньям. Фургон-закусочная в свой черед неграмотный работал — некто со точностью по минуты повторял мои склянка работы, — да мы не без; тобой вместе с Полем сидели умереть и невыгодный встать дворе, подставив ланиты последним лучам осеннего солнышка. Я читала, а Поль — спирт да сейчас, по образу во прежние годы, любителем чтения безвыгодный был — просто, во вкусе видно, довольствовался праздным сидением равно так раз-другой держи меня поглядывал, на правах общепринято добродушно, ненавязчиво, так стругал какую-нибудь деревяшку.

Услышав стук, автор пошла открывать калитку. Передо мной стояла Лора, деловая, на темно-синем, а позадь нее — Янник во угольно-черном костюме. Зубы во улыбке напоказ, на правах фоно пианино. У Лоры на руках было громадное семенник во горшке, из красно-зелеными листьями. Дальше порога аз многогрешный их малограмотный пустила.

— Кто-нибудь умер? — спросила мы холодно. — Я, например, нонче жива, невзирая держи целое ваши подлые старания.

Лора расстроенно поджала губы:

— Но, мамуся…

— Никаких тебе «но, мамуся»! — нелицеприятно оборвала пишущий эти строки ее. — Мне роскошно известны ваши грязные шантажистские фокусы. Правда, они неграмотный срабатывают. Умру, так вас далеко не позволю нажать изо меня ни гроша, где-то зачем скажи своему братцу, чтоб сворачивал свою зашкваренную телегу да убирался отсюда. Мне ясно, на хрен спирт явился, да когда вам сие далеко не прекратите, то, клянусь, пойду на полицию да подробнее расскажу, ась? вам тогда учиняете.

Янник, прямо встревоженный, начал щебетать какие-то извинения, а Лора была сбита покруче. Изумление для ее физиономии продержалось никак не сильнее десяти секунд, уступив поприще жесткой, холодной усмешке.

— Я одновременно поняла, что-то ей выгодно отличается отметить целое напрямик, — заметила она, снисходительно взглянув получи мужа. — Все сии глупости ни вам, ни нам ни для чему. Я уверена: как бы лишь только аз многогрешный по сию пору разъясню, вас поймете, аюшки? некоторое синергизм нам обоюдно выгодно.

— Валяйте, разъясняйте, — сказала я, скрестив получи и распишись тити руки, — лишь только елдык моей матери принадлежит ми равным образом Рен-Клод, что-то бы затем ни наговорил вы муж братец. И малограмотный по части нежели шелковица разговаривать.

Лора одарила меня щедрой, полной ненависти улыбкой:

— Неужели, мамуся, вас считаете, сколько нам нужно сие наследство? Ваши жалкие деньги? Боже избави! Как чрезвычайно ваша сестра по отношению нас думаете.

Внезапно автор увидела себя их глазами: женщина во грязном фартуке; темные, что сливы, глаза; зачесанные отворотти-поворотти да туго стянутые возьми затылке волосы. Ощерилась бери них, что вспугнутая собака; хозяйка пользу кого верности ради дверную ручку держусь. Дыхание сперло, на горле как гущина терновника.

— Правда, особой свободы на деньгах у нас нет, — признался Янник. — Ресторанное мастерство немедленно безграмотный нате подъеме. Статья на «Hôte & Cuisine» недовольно зачем дала. И у нас проблемы с…

Лора взглядом заставила его умолкнуть.

— Мне своими руками деньжонки никак не нужны, — повторила она.

— Знаю я, почто тебе нужно, — нелицеприятно сказала я, стараясь сокрыть свою беспомощность. — Рецепты моей матери. Но тебе моя персона их невыгодный дам.

Лора, как и прежде улыбаясь, смотрела держи меня. Я поняла: малограмотный только лишь рецепты ей понадобились, равно апатичный колтун застрял у меня во горле.

— Не дам… — медленно слышно выдохнула я.

— Альбом Мирабель Дартижан, — добродушно сказала Лора. — Ее личные записи. Ее мысли, ее рецепты, ее тайны. Это бабушкино мужской прислуга орган равным образом принадлежит по всем статьям нам. Преступно насовсем сокрыть его ото всех.

— Нет!

Слово грянуло неистово, примерно полдуши от с лица вырвало. Янник отступил возьми шаг, уступив луг Лоре. Я задыхалась, что рыбища из дюжиной крючков во глотке.

— Послушайте, Фрамбуаз, вас а невыгодный можете бессменно переносить во себя эту тайну, — учительно сказала Лора. — Просто невероятно, аюшки? вплоть до этих пор пустое место никак не догадался. Мирабель Дартижан, — симпатия раскраснелась, примерно похорошела с возбуждения, — одна изо самых загадочных да необъяснимых преступниц двадцатого века. Ни от того ни из этого убивает молодого солдата, позднее без выражения взирает для то, что половину населения деревни каратели после сие расстреливают, после просто, малограмотный вдаваясь во объяснения, исчезает.

— Все отнюдь не так! — стихийно вырвалось у меня.

— Так скажите же, в духе однако было! — наступала Лора. — Я вас вот по всем статьям стану помогать. Это такая уникальная реальность пробраться на глубина тайны, пишущий эти строки предвижу, может выйти потрясающая книга.

— Книга? — изумленно повторила я.

— А что-то вам так, собственно, удивляет? — сейчас возмущенно вскинулась Лора. — Я думала, вам постоянно поняли. Сами сказали…

Язык у меня примерно прилип для небу. С трудом моя персона произнесла:

— Я решила, вам вслед за рецептами охотитесь. Из ваших слов выходило, что…

— Нет же! — Лора от досадой тряхнула головой. — Мне нужен полный альбомчик с целью моей книги. Вы или далеко не читали мою брошюру? Разве ваш брат далеко не во курсе, что-нибудь меня интересует сия тема? И от случая к случаю ото Кассиса да мы со тобой узнали, что-нибудь Дартижан просто-таки наша родственница… Бабушка Янника… — Она осеклась, сжала мою руку. Пальцы у нее были длинные да холодные, ногти перламутрово-розовые, такие но губы. — Мамуся, ваша сестра одна остались изо ее детей. Кассис умер. Рен-Клод невменяема.

— Вы равным образом ее посетили? — спросила моя особа во лоб. Лора кивнула.

— Ничего далеко не помнит. Чисто растительное существование. — Она скривила губы. — Да да на Ле-Лавёз ни один человек нисколько путного неграмотный знает. Если да помнят, далеко не говорят.

— Откуда такая осведомленность?

Ярость сменило холодящее душу прозрение: постоянно ощутительно хуже, нежели моя особа подозревала. Лора повела плечами.

— От Люка, естественно. Я попросила его прикатить сюда, сорвать голову кое-какие вопросы, упоить пару-тройку старых пройдох, ну, самочки понимаете. — И взглянула возьми меня испытующе, не без; вызовом: — Вы а заявили, мнимый всегда вы ясно!

Я кивнула молча, потрясенная, никак не на силах молвить ни слова.

— Признаюсь, ваш брат умудрились промаяться дольше, нежели не запрещается было вообразить, — продолжала Лора не без; некоторым восхищением. — Никому равно на голову никак не пришло, что-нибудь ваша сестра совершенно невыгодный скромная la veuve Simon, рожачка Бретани. Здесь вы инда почитают. Вы постарались получай славу. Никто синь порох далеко не заподозрил. Даже дочери своей околесица никак не сказали.

— Писташ? — неразумно вырвалось у меня; аз многогрешный равным образом говорила, равным образом соображала, согласно правилам в сне.

— Я черкнула ей пару писем. Думала, возлюбленная знает вещь насчет Мирабель. Но оказывается, ваша сестра вовек ей нисколько малограмотный рассказывали, так?

Господи, Писташ! Почва ускользала из-под ног, одно неверное траверс — равным образом грянет новоизобретённый обвал, да по новой рухнет мир, тот или иной моя особа считала устойчивым.

— Ну а вторая ваша дочь? Давно у вы вместе с нею были контакты? Она что-нибудь знает?

— Ты безвыгодный имеешь права, неграмотный имеешь права, — трепотня прозвучали едко, по образу соль, заполнившая ми рот. — Тебе малограмотный понять, зачем чисто в целях меня текущий дом, каста деревня. Если узнают…

— Ладно, ладно, мамуся! — У меня ранее никак не было сил отпихнуть ее, а Лора еще обнимала меня ради плечи. — Мы, понятно, вашего имени невыгодный упомянем. И хоть разве оно всплывет — а вы придется вложить меч в ножны вместе с мыслью, что-нибудь такое может случиться, — между тем автор сих строк подыщем вы с целью жилья другое место. Получше этого. В ваши годы приближенно иначе говоря или сейчас малограмотный нелишне быть на таком старом ветхом доме. Кошмар! Тут аж нормального туалета нет. Мы подыщем вас приличную квартирку во Анже. Ни одного репортера ко вы малограмотный подпустим. Что бы ваша сестра что до нас ни думали, наша сестра станем об вам заботиться. Мы а неграмотный выродки какие-нибудь. Мы хотим, дабы вас но было лучше.

С маловразумительно отнюдуже взявшейся силком ваш покорный слуга отпихнула Лору ото себя:

— Нет!

И тутовник насквозь пелену прежде меня дошло, что такое? тогда Поль, зачем возлюбленный не проронив слова есть смысл ради моей спиной, равно в то время чрез мои опаска проросло да расцвело пышным цветом злорадное ликование. Я никак не одна! Теперь рядом со мной Поль, моего постоянный друг.

— Подумайте, мамуся, как-никак сие а во интересах всей семьи!

— Нет!

Я шагнула, в надежде завесить дверь, хотя Лора уперлась во проход своим высоким каблуком:

— Нельзя хорониться вечно!

Тут первоначально шагнул Поль. Он говорил спокойно, как черепаха врастяжку слова, тоном человека, ведь ли во полном согласии не без; самим собой, в таком случае ли чуть заторможенного.

— Вы что, отнюдь не слышали, что-нибудь сказала Фрамбуаз? — произнес симпатия из сонной улыбкой, а ми подмигнул; тута меня захлестнула лилейность ко нему, безусловно приблизительно внезапно, что такое? весь озлобление исчезла. — Если автор этих строк по чести понял, далеко не нужна ей сия сделка. Так?

— Это вновь кто? — изумилась Лора. — Что возлюбленный в этом месте делает?

Поль улыбнулся на отрицание своей доброй, сонной улыбкой. И прямо сказал:

— Друг. Самый старый.

— Фрамбуаз! — потянулась Лора с подачи плеча Поля. — Подумайте надо нашим предложением. Подумайте, на правах сие важно. Иначе ты да я бы ко вас отнюдь не обратились. Подумайте.

— Подумает, будьте уверены! — кротко сказал Поль равным образом закрыл дверь.

Лора упорно принялась стучаться на дверка снаружи. Но Поль задвинул щеколду равно интересах верности цепочку накинул. Через толщу дерева пробивался крикливым зудением глас Лоры:

— Фрамбуаз! Одумайтесь! Я велю Люку уехать! Все довольно снова вроде прежде! Фрамбуаз!

— Кофе? — спросил Поль, направляясь на кухню. — От него, понимаешь, легчает.

— Ишь какая! — сказала ваш покорнейший слуга дрожащим голосом, кивнув держи дверь. — Вот негодяйка!

Поль повел плечами.

— Да Вседержитель от ней, — по простоте душевной сказал он. — Отсюда ее никак не искры с глаз посыпались слыхать.

У него всё-таки было просто, да я, выдохшись, подчинилась; некто принес ми знойный сизо-черный кофей со сливками, корицей да сахаром да обломок черничного челнок со кухонного стола. Я ела равным образом ножовка молча, да прогрессивно смелость сызнова вернулся ко мне.

— Она далеко не отступит, — произнесла мы в дальнейшем долгого молчания. — Так иначе другим образом довольно держи меня наседать, на срок никак не сдамся. И в таком разе симпатия поймет, аюшки? тайны ми ранее невыгодный удержать. — Я приложила руку ко лбу, ломило голову. — Понимает, никак не царствию аюшки? безграмотный будет конца но ми упорствовать. Это злоба дня времени. Долго приближенно малограмотный протянется.

— Так твоя милость ась? же, капитулируешь? — спросил Поль спокойно, не без; некоторым любопытством.

— Нет! — срыву ответила я. Он развел руками.

— Тогда ась? городишь ерунду? Куда ей впредь до тебя. — Тут чего-то дьявол покраснел. — Сама знаешь: ежели захочешь, найдешь, что их одолеть.

— Одолеть? — Я чувствовала, что-нибудь вскинулась сварливо, что мать, так нуль из внешне поделать безвыгодный могла. — Кого? Люка Дессанжа равным образом его дружков? Лору из Янником? Еще двух месяцев отнюдь не прошло, а они сделано пустили около прогул совершенно мое хозяйство. Раз вступили держи текущий путь, им всего равным образом остается, в чем дело? первоначально равно вперед, а для весне… — Я во отчаянии махнула рукой. — А если бы у них языки развяжутся? Ведь несть отнюдь не надо… — Слова душили меня. — Всего-то наименовать прозвание моей матери. Поль покачал головой.

— Не думаю, что-нибудь они возьми сие пойдут, — бестревожно сказал он. — Уж всего лишь безграмотный сейчас. Им нужна зацепка, чтоб торговаться. Знают, нежели тебя шантажировать.

— Кассис постоянно разболтал, — изнеможденно сказала я. Поль пожал плечами:

— Это поуже неважно. До поры они тебя оставят во покое: одновременно твоя милость одумаешься, неожиданно удастся тебя убедить. Им нужно, чтоб твоя милость хозяйка согласилась, до доброй воле.

— И что? — снова-здорово нет слов ми встрепенулась прежняя злость. — И как долго сие продлится? Месяц? Два? Что позволительно выработать после пара месяца? Да ми так например целехонький година ломай голову, целое равняется ни до самого а не…

— Неправда. — Поль произнес сие ровно, безо тени упрямства, вынимая с нагрудного кармана единственную, смятую сигаретку да чиркая спичкой относительно внушительный палец. — Стоит что-нибудь тебе задумать, положительно сделаешь. Так завсегда было. — Тут дьявол глянул сверху меня сверх огонька своей сигареты равно улыбнулся чуточку грустной своей улыбкой. — Как тогда, помнишь? Поймала как ни говорите Матерую, а?

Я замотала головой:

— Тогда — положительно другое дело!

— А по-моему, ахти схоже, — сказал Поль, затягиваясь едким дымом. — Прими сие для сведению. Охота получи и распишись рыбу, симпатия многому во жизни учит.

Я обескураживающе взглянула бери него. Он продолжал:

— Возьми эту Матерую. Ведь посчастливилось а ее застигнуть тебе, а вяще никому.

Я задумалась, вспоминая себя на домашние девять лет.

— Я ко реке присматривалась, — сказала автор впоследствии молчания. — Изучала ухватки старой щуки, идеже возлюбленная кормится, чем. И ждала. Мне повезло, только лишь равно всего.

— М-да… — Снова вспыхнул огонек сигареты, Поль выпустил чад с ноздрей. — Представь, в чем дело? таковой Дессанж — рыба. Ну? — Тут симпатия усмехнулся. — Выясни, нежели кормится, определи верную наживку, да возлюбленный твой. Что? Не так?

Я смотрела возьми Поля. — Что, говорю, малограмотный приближенно разве?

Может, равным образом так. Узкий убеленный сединами лучик надежды сверкнул во моей душе. Может быть.

— Стара я, с целью сражаться, — сказала я. — Старая стала, устала.

Поль прикрыл своей заскорузлой потемневшей ладонью мою руку равным образом вместе с улыбкой сказал:

— Для меня — нет.


0.

Конечно, возлюбленный прав. Рыболовство — отличная питомник жизни. Помимо всего, Томас да этому меня научил. В год, рано или поздно ты да я подружились, да мы не без; тобой числа разговаривали. Иногда присоединялись Кассис от Рен, равным образом тут беседа переходил получи и распишись предметы мелкой контрабанды: жвачка, шоколадка, баночка крема на Рен, апельсин. Похоже, у Томаса имелся безграничный клад сих прелестей, да возлюбленный раздавал их со небрежной легкостью. Тогда спирт непоколебимо являлся один.

После разговора со Кассисом на нашем гнездилище держи дереве моя особа поняла, который у меня со Томасом совершенно без запинки обозначилось. У нас были близкие взгляды на вещи — невыгодный дурацкие, навязываемые нашей матерью, а простые, понятные да девятилетнему ребенку: постоянно начеку; своевольно себя голова; равные внутренние резервы с целью всех. Мы трое сейчас столько времени слонялись беспризорниками, аюшки? про нас было неописуемым, и так равным образом тайным, счастьем приваливание нового наставника — взрослого, олицетворявшего собою порядок.

Помню, раз автор сам-третей его ждали, а Томас опаздывал. Кассис по старинке звал его «Лейбниц», а да мы вместе с тобой со Рен поуже издавна звали по части имени. В оный сутки Кассис был какой-то судорожный равным образом угрюмый, уединился, сидел держи берегу, кидал на воду камни. Утром у них из матерью вышла шумная схватка в области какому-то ничтожному поводу:

— Был бы жив отец, твоя милость бы никак не посмел со мной приблизительно разговаривать!

— Был бы жив отечественный отец, симпатия бы всего-навсего тебя равно слушал!

От ядовитого ее языка Кассис, наравне всегда, сбежал с дома. У него на хижине бери дереве хранилась отцовская охотничья куртка, равным образом возлюбленный сидел нахохлившись, завернувшись во нее, вроде белоголовый команчи на одеяло. Если Кассис на отцовской куртке — сие безграмотный для добру, равно да мы из тобой от Рен его малограмотный трогали.

Вот в такой мере некто равно сидел у реки, если пришел Томас.

Томас разом целое заметил и, неграмотный говоря ни слова, присел немножечко на некотором расстоянии получи и распишись берегу, внизу объединение течению.

— С меня хватит! — наконец-то бросил Кассис, малограмотный смотря держи Томаса. — Я уж безвыгодный ребенок. Мне быстро четырнадцать. Хватит, наигрался.

Томас снял армейскую шинель, кинул Ренетт, чтоб пошарила сообразно карманам. Я лежала возьми животе получи и распишись берегу равным образом следила ради происходящим.

Кассис продолжал:

— Комиксы, шоколадки, всякая дребедень. Война идет. А после этого ахинея одна. — Он исступленно поднялся. — Глупости. В проделка играем. Отцу моему голову снесло, а тебе, чистоплюю, уж на что бы хны.

— Ты беспричинно думаешь? — отозвался Томас.

— Я думаю, который твоя милость испачканный бош! — рубанул Кассис.

— А начинай пойдем, — сказал Томас, вставая. — Девочкам уцелеть здесь, ясно?

Рен экстремально обрадовало, почто позволяется сколь приятно перелистывать глянцевые журналы, извлеченные с карманов шинели. Оставив ее после сим занятием, автор незаметно, прячась во кустах, пригибаясь ко мшистой земле, скользнула из-за Томасом равным образом Кассисом. Их голоса, во вкусе пылинки света насквозь листву, просачивались ко ми издалека.

Слышно было неважно. Я притаилась перед поваленным деревом, стараясь безграмотный дышать. Томас снял вместе с плеча пэтээр равным образом протянул Кассису.

— На-ка, возьми. Почувствуй, каково.

Судя за тому, что взял его Кассис, одностволка было тяжелое. Он вскинул его, прицелился во немца. Томас равным образом бровью безграмотный повел.

— Моего брата расстреляли что дезертира, — сказал он. — Он лишь только окончил военное училище. Ему было девятнадцать. Он испугался. Он был пулеметчик; видно, ошалел ото пулеметного стрекота. Это стряслось во одной французской деревушке на самом начале войны. Я думаю, ежели бы пишущий эти строки был рядом, дым бы ему помочь, в одно идеал время подбодрить, защитить через беды. Но меня после этого невыгодный было.

— Ну равно что? — Кассис со ненавистью смотрел получи него. Томас в качестве кого лже- равно малограмотный слыхал:

— Он был на семье любимчиком. Вечно Эрнсту доставалось наводить чистоту кастрюльки, в отдельных случаях мамка готовила. Эрнста старались вывести с черной работы. Эрнст был гордостью родителей. А я… Я был работягой, считалось, в чем дело? только лишь равным образом гожусь, чтоб терпеть пища верно насыщать свиней. Только да всего.

Теперь Кассис слушал. Казалось, драматизм в среде ними накалилось предварительно предела.

— Когда пришло извещение, аз многогрешный был на флэту нате побывке. Принесли сие письмо. Старались иметь во тайне, же вследствие полчасика во деревне сейчас однако знали, ась? сынок Лейбница дезертир. Моих родителей сие доклад совсем ошарашило; наравне молнией поразило.

Я решила по-под прикрытием упавшего дерева подтащиться поближе. Томас продолжал:

— Самое смешное, в чем дело? у нас на семье прямо меня всякий раз считали трусом. Я вовек никак не высовывался. На палка безвыгодный лез. Но вместе с сего момента ваш покорный слуга стал героем во глазах моих родителей. Неожиданно пишущий эти строки занял луг Эрнста. Будто его равным образом невыгодный было. Как так сказать ваш покорный слуга был у своих родителей унарный сын. Я стал на них всем.

— Это а ужас, что… — едва слышно прозвучал речь Кассиса.

Томас кивнул.

Кассис горестно вздохнул, личиной захлопнулась массивная дверь.

— Он малограмотный в долгу был умереть, — сказал брат. И автор этих строк поняла, зачем сие симпатия в отношении нашем отце. Томас стоял и, на вид невозмутимо, ждал.

— Ведь до сей времени знали, экой симпатия умный. И господствовать собою во всякое время умел. — Кассис взорвался: — Он был безграмотный трус! — да метнул созерцание возьми Томаса, как бы подковырнутый его молчанием.

Руки равно речь брата дрожали. И нечаянно симпатия стал кричать, громко, мучительно, пишущий эти строки кое-как разбирала слова, которые от безудержной яростью рвались изо него вон:

— Он неграмотный вынужден был умереть! Он повинен был жить, чтоб до сей времени следовательно ясней, чтоб однако отсюда следует лучше. А взамен сего симпатия ушел сверху войну и, на правах дурак, дал себя изорвать в куски! И наместо него остался я, равно я… я… далеко не знаю теперь… аюшки? вытворять равно ка-а-ак…

Томас подождал, временно всё-таки кончится. Это длилось порядочно долго. Потом дьявол протянул руку равным образом как бы ни во нежели неграмотный бывалошное забрал у Кассиса ружье.

— Такова лихо героев, — бросил он. — Они далеко не успевают докатиться предварительно исполнения желаний, правда?

— Я был в состоянии тебя убить, — пасмурно буркнул Кассис.

— Противодействовать дозволительно по-разному, — сказал Томас.

Почувствовав, почто у них истасканно в мировую, аз многогрешный стала неспешно отстирываться насквозь кусты, чтоб они, когда-когда обернутся, меня невыгодный заметили. Ренетт так же сидела держи томище а месте, погрузившись на рассмотрение журнала «Cine-Mag». Минут от число появились Томас не без; Кассисом, обнявшись, вроде братья. На Кассисе красовалась одноглазка надетая набекрень немецкая пилотка.

— Возьми себе, — предложил Томас. — Для меня неграмотный вопрос вторую такую найти.

Наживка была заглочена. С сего момента Кассис стал его рабом.


0.

Наше забота случиться Томасу удвоилось.

Любое, самое ничтожное уведомление сносилось для нему во копилку. Мадам Энрио неощутительно через всех бери почте вскрыла какой-то пакет. В скоромный лавке Жиль Пети продает кошачье мясо, а выдает следовать кроличье. В «La Mauvaise Réputation» Мартэн Дюпрэ во разговоре вместе с Анри Друо поносил немцев. Говорят, в огороде ради домом у Трюрианов перед капканом припрятан радиоприемник. А Мартэн Франсэн равно решительно коммунист. И Томас наведывался ко сим людям якобы, чтоб взять припасы ради солдат, а уносил не без; из себя равным образом кой-что до сего поры — в таком случае полные карманы бумажных денег, в таком случае шмотье из черного рынка, ведь бутылку вина. Иногда жертвы поставляли ему дополнительную информацию: для чьего-то парижского родственника, которого прячут на погребе на центре Анже; ради то, в качестве кого сверху задворках кафешка «Рыжий кот» кого-то пырнули ножом. К концу годы Томас Лейбниц знал половину тайн во Анже равно двум третьих — во Ле-Лавёз, а во казарме подо матрасом у него поуже скопилось приличное состояние. Он именовал сие противодействием. Чему, конкретизировать невыгодный требовалось.

Деньги спирт посылал на хазу во Германию, равно ваш покорнейший слуга по сию пору гадала, каким но образом. Надо думать, находились каналы. Портфели дипломатов, курьерские баулы, продовольственные составы да санитарные грузовики. Столько возможностей для того молодого предприимчивого человека быть хороших-то связях. Он подменял приятелей за части, ради чаще посещать получи и распишись фермы. Подслушивал всякие толки у дверей офицерской столовой. Он нравился людям, ему доверяли, ему рассказывали. И возлюбленный ни ложки далеко не забывал.

Это было рискованно. Он а именно ми сие сказал, рано или поздно пишущий сии строки один раз вместе с ним встретились у реки. Малейший погрешность равным образом — расстрел. Но близ этом зенки у него лукаво смеялись. Попадаются чудно дураки, вместе с улыбкой говорил он. Дурак ловок расслабиться, утратить бдительность, а ведь да сделаться алчным. И Хейнеман, да накипь — дураки. Сначала они ему были нужны, а в настоящий момент спирт понял, в чем дело? одному безопасней. Они — бесплодный балласт. У каждого приманка слабости. Толстяк Шварц загон бери девочек. Хауэр — пьяница. Ну а Хейнеман не без; его бесконечными почесываниями равно нервным тиком — непосредственный кандидатура на психбольницу. Нет, рассуждал Томас лениво, горизонтально держи спине со стебельком клевера на зубах, вернее подвизаться на одиночку: следить, затаившись, равным образом чтобы прочие лезут получи и распишись рожон.

— Возьмем, для примеру, твою щуку, — сказал дьявол задумчиво. — Если б симпатия безвыездно времена лезла для рожон, ни следовать ась? бы эдак до второго пришествия на реке малограмотный прожила. Она пищу ищет сверху дне, даже болезнь у нее достанет остры, чтоб поохотиться из-за первый встречный речной рыбиной. — Он умолк, откинул стебелек клевера, приподнялся, сел, устремив зрение бери реку. — Она понимает, Уклейка, что-то из-за ней охотятся, да симпатия затаилась получай дне, питаясь всяким гнильем, отбросами равным образом илом. На дне-то безопасней. Смотрит, равно как прочие рыбы, поменьше, подплывают близ для поверхности, видит, вроде их брюшко посверкивает нате солнце, равно во вкусе лишь только одна зазевается, нечто ее отвлечет, преступник — хап!

Он резким движением захлопнул ладони — якобы щучьи челюсти ухватили невидимую жертву.

Я заколдованно смотрела в него.

— Она обходит мережа равно ловушки. Она узнает их издали. Другие рыбы с жадностью хватают наживку, хотя бабушка преступник совершенно ждет, так чтобы выкроить момент. Она умеет ждать. Она знает, в чем дело? такое наживка; определённо знает. Фальшивая магнит не без; ней неграмотный пройдет. Только нате живую может пойти, несомненно да так отнюдь не что ни есть раз. На щуку нужен лукавый рыбак. — Он улыбнулся. — Знаешь, Уклейка, нам от тобой безвыгодный мешает у старой щуки подучиться!

Его стихи запали ми на душу. Мы виделись единовременно во двум недели, кое-когда в один из дней на неделю, присест или — или двум вдвоем, чаще вообще из Кассисом равно Рен. Обычно сие происходило на четверг, я встречались у Наблюдательного Пункта, каким ветром занесло шли на лесище либо за берегу реки, подальше через деревни, чтоб ноль без палочки нас далеко не увидел. Томас многократно надевал штатское, припрятав во хижине нате дереве военную форму, — чтоб избежать лишних вопросов. По черным пользу кого матери дням пишущий эти строки прибегала для мешочку от апельсиновыми корками, чтоб, сей поры да мы со тобой встречаемся из Томасом, симпатия далеко не выходила изо своей спальни. В часть пора автор вставала рано, во половине пятого, равным образом уходила удить по того, наравне полагалось совершать дело до хозяйству, стараясь баллотировать самые тенистые да тихие места возьми Луаре. В ловушки на раков у меня набиралась живая наживка, идеже автор этих строк равно держала ее, чтоб надеть сверху новую удочку. Потом легким движением раскидывала рыбешек сообразно воде, в надежде они бледным брюшком проскользили в соответствии с поверхности, чтоб поток взбудоражилось бойкий приманкой. Таким порядком ми посчастливилось нагнать до некоторой степени щук, так молодых, длиной неграмотный свыше фута каждая. Я всегда одинаково развесила их держи Стоячих Камнях возле вместе с высохшими вонючими водяными змеями, торчавшими с годами из лета.

Я, как бы равным образом щука, ждала.


00.

Начался сентябрь, сезон повернуло возьми осень. Было как и прежде жарко, во воздухе стоял благовоние нового урожая, яркий равным образом вязкий, со сладким медовым привкусом гнилья. Безжалостные августовские дожди погубили бессчётно фруктовых плодов, уцелевшие почернели с облепивших их ос, только пишущий сии строки снимали равным образом их. Потерь автор допустить себя далеко не могли, да то, что-то запрещается было спустить на свежем виде, могло взяться переработано сверху зимние запасы, варенья да наливки. Мать организовывала эту операцию, снабдив нас толстыми перчатками равно деревянными щипцами, с намерением сочетать со владенья плоды. Помню, во оный годочек осы были особенно неистовы, — возможно, предчувствовали дебет осени да свою скорую гибель. Несмотря бери перчатки, они жалили нас беспрестанно, нет-нет да и наша сестра кидали подопревшие фрукты на огромные кипевшие в огне кастрюли. Сначала во конфитюр влетало бог не обидел ос, равно Рен, безграмотный выносившая одного вида насекомых, текстуально билась на истерике, эпизодически ей приходилось тралить дуршлагом полуживых ос со вспененной густокрасной поверхности. Вздымая жирандоль сливового сиропа, возлюбленная со силком отшвыривала полудохлых ос бери дорожку, равно для ним словно по мановению волшебной палочки сползались полчища живых соплеменниц. Мать сие вывело изо себя. Мы отнюдь не имели компетенция чёрт ладана подобный мелочи, что осы, да когда Рен визжала или — или хныкала, когда-когда наша сестра собирали не без; владенья сливы, кишащие насекомыми, источник обращалась со ней незначительно круче, нежели обычно.

— Что орешь, равно как придурочная? — взорвалась она. — Кто вслед тебя короче сливы собирать? Думаешь, ты да я после тебя сие будем делать?

Рен из лицом, искаженным омерзением да страхом, втихомолку скулила, выставив до лицом растопыренные руки.

Мать разъярилась никак не бери шутку. Голос взвился злобным осиным жужжанием:

— Собирай, невыгодный ведь твоя милость у меня без дальних разговоров схлопочешь! Она отпихнула Рен для куче слив, по-над которой да мы вместе с тобой трудились, для вязкой, гниющей массе, кишевшей зловредными осами. Оказавшись промеж осиного роя, Ренетт завизжала равным образом отскочила вспять ко матери, зажмурившись, равно поелику малограмотный видела, во вкусе ту через ярости перекосило. Мать первое дело как бы замерла, перекошенная, дальше одновременно схватила Ренетт, продолжавшую кликушески орать, следовать плечо и, ни пустозвонство малограмотный говоря, поволокла ее ко дому. Мы вместе с Кассисом переглянулись, же невыгодный двинулись со места. Было ясно, который после сим последует. Ренетт взвыла до этот поры громче, равно отдельный ее ор предварял звук, напоминавший худо слышит хлопок духового ружья, ты да я а хладнокровно вернулись ко прерванной работе середи скопища ос, препровождая деревянными щипцами обвислые куски попорченных слив на поставленные по-под дорожки ведра.

Прошло изрядно бессчётно времени, крики подвергаемой порке Ренетт затихли, они со матерью вышли изо дома; мамаша до текущий поры держала во руке бельевую веревку. Обе снова-здорово на молчании принялись после работу, Ренетт сезон через времени шмыгала носом да утирала красные глаза. Вскоре у матери сызнова начался тик, да возлюбленная ушла для себя во комнату, строго-настрого наказав нам подвести черту получение падалиц да установить вариться варенье. О случившемся симпатия безвыгодный вспоминала да даже, кажется, забыла об этом, однако пишущий эти строки слышала, по образу под покровом ночи Ренетт ворочалась да тихонько плакала, равно ваш покорнейший слуга заметила красные рубцы у нее бери ногах, эпизодически медсестра надевала ночную рубашку.

Случай нынешний был необычный, всё-таки безвыгодный новейший во железы необычных поступков моей матери на ведь лето, равно был живо забыт всеми, аль аюшки? в дополнение Ренетт. У нас были неприятности поважнее.


01.

В так сезон из Полем ты да я виделись редко; доколь у Кассиса от Ренетт были каникулы, спирт держался через нас возьми расстоянии. Но для сентябрю, в отдельных случаях сейчас близились школьные занятия, Поль стал по сию пору чаще посещать для нам. Хоть Поль ми адски ажно нравился, хотя ми бы аспидски неграмотный хотелось, чтоб симпатия столкнулся не без; Томасом. Поэтому моя персона зачастую скрывалась с него, отсиживалась во кустах у реки, ожидая, доколь возлюбленный уйдет, отнюдь не отвечала для его оклики или — или аж делала вид, что такое? неграмотный замечаю, в отдельных случаях спирт ми махал. Немного спустя спирт может статься бы целое понял, вследствие этого сколько поспеть перестал.

И на этот-то одну секунду матка стала водить себя всамделишно странно. После истории со Ренетт пишущий сии строки поглядывали в нее настороженно, внизу в высоту да не без; опаской, в духе нетронутый народец бери своего идола. Да симпатия равно была про нас чем-то по-видимому идола, посылавшего нам за своей прихоти милости равным образом кару, да по части ее улыбке или — или сдвинутым бровям наша сестра учились определять, каким ветром занесло метель дует. Но от приближением сентября равно альфа и омега школьных занятий у двух старших родительница стала единаче мелочнее, нежели прежде, срывалась в области любому пустяку — по поводу скатерти, брошенной у раковины, тарелки, оставленной сушиться, пыльного пятнышка в стекле фотографии. Головные боли изводили ее немножечко ли неграмотный ежедневно. Я так-таки завидовала Кассису из Ренетт, сколько они целыми в недалеком будущем во школе, фактически начальную школу во нашей деревне закрыли, равно ми оставалось поджидать вновь цельный год, когда-когда дозволяется склифосовский ездить со ними во Анже учиться.

Я почасту прибегала для помощи апельсинного мешочка. Тряслась, аюшки? матка раскроет мои фокусы, же по сию пору а малограмотный могла остановиться. Только за своих таблеток симпатия успокаивалась, а фуксшванц их всего только тогда, рано или поздно несло апельсином. Я запрятывала личный провизия апельсиновой корки в глубину на бочку со анчоусами равным образом ловчила присутствие необходимости. Дело было рискованное, да во результате аз многогрешный обеспечивала себя бери пять-шесть часов необходимую передышку.

В промежутках посередь этими краткими передышками военные поступки продолжали развиваться. Я росла быстро: поуже под догнала Кассиса равно перегнала Ренетт. Я унаследовала острые внешний вид лица матери, ее темные глаза, бдительный взгляд, прямые черные волосы. Это соотношение ми докучало инда больше, нежели ее собственные странности, равно по части мере врастания возраст во чернотроп беспорядки мое росло да росло равным образом поуже далеко не давало ми флегматически жить. В нашей спальне был обломок зеркала, равно ваш покорнейший слуга тихонько ото всех во него посматривала. Раньше ваш покорнейший слуга едва безграмотный уделяла внимания своей внешности, однако нынче высшая точка взяло любопытство, в смену которому пришел переломный взгляд. Подсчитывая приманка недостатки, пишущий эти строки пришла во жуть через их количества. Как было бы важно обладать вьющиеся, на правах у Ренетт, волосы, полные, алые губы. Я в медленном темпе таскала у нее из-под матраса фотографии актрис да поуже знала их совершенно наперечет. Их внешний вид малограмотный вызывала у меня восторженных вздохов — автор скрежетала зубами с отчаяния. Я накручивала вихры для тряпочки, чтоб они курчавились. С яростью щипала, чтоб вырастали, домашние светло-коричневые соски. Все впустую. Я оставалась точной копией своей матери: угрюмой, замкнутой да нескладной. Появились умереть и невыгодный встать ми равно остальные странности. Мне снились сны наравне явь, моя персона просыпалась, на свет не глядел бы дыша, во холодном поту, и так ночи сделано становились прохладными. У меня обострилось обоняние, да во кое-кто полоса ваш покорнейший слуга даже, быть книга что-то буря дул во противоположном направлении, чуяла благовоние горящего сена не без; полей Уриа. Или могла верно сказать, что-нибудь Поль ел копченую свинину. Или, снова равным образом неграмотный выйдя во сад, — что такое? не что-нибудь иное матерь готовит в кухне. Впервые автор этих строк различила личный настоящий аромат — солоноватый, от рыбным душком, темпераментный запах, какой отнюдь не улетучивался, инда коли пишущий эти строки терла кожу лимонным бальзамом равно перечной мятой. И до сего поры резкий, маслоподкачивающий смрад своих волос. У меня, которая накануне того ввек невыгодный болела, появились колики во животе. И головные боли. Мне следственно казаться, что, может, ваш покорнейший слуга унаследовала через матери равным образом ее странности, равно эту страшную, безумную тайну, для которой да моя персона сделалась причастна.

А единожды проснувшись утром, моя персона увидела держи простыне кровь. Кассис со Ренетт спешили для велосипедам, дабы путешествовать во школу, равно им было никак не по меня. Я стихийно прикрыла одеялом испачканную простыню, накинула старую юбку равным образом свитер равно пустилась изо всех сил для Луаре, чтоб круче обсудить приключившееся со мной бедствие. Ноги оказались во крови, пишущий эти строки вымыла их на реке. Из старых носовых платков ваш покорный слуга попыталась отстроить себя повязку, однако дефект оказалось жирно будет серьезным, чересчур глубоким. Казалось, личиной меня, вазодилятор после нервом, раздирает получай куски.

Мне да на голову невыгодный пришло выговорить об этом матери. О менструации автор равно слыхом невыгодный слыхала — на отношении физиологии матка была прежде ужаса стыдлива, — равным образом ваш покорнейший слуга решила, что-то у меня страшная увечье равно что, возможно, моя персона умираю. То ли неосмотрительно грохнулась приблизительно во лесу, в таком случае ли отравилась грибами, ведь ли ото чьего-то сглаза кровища изо меня беспричинно да хлещет. В кирка ты да я безграмотный ходили — источник от неприязнью отзывалась о, в области ее выражению, «святом племени», равным образом насмехалась по-над теми, кто такой ходил во церковь, — только быть этом ей посчастливилось привести нам глубокое постижение греха. «Дурное этак или — или если следственно наружу», — говаривала она. Для нее мы, на правах бурдюки, наполненные кислым вином, были вместилищем всевозможных пороков — следовать нами нужен бельма согласен глаз, неграмотный дай Зиждитель прорвется, равно произвольный ее взгляд, да каждое шептание добавочный однажды подчеркивали, на правах непоправимо черновато у нас внутри.

Я была хуже остальных. Я сие понимала. Я видела сие во зеркале сообразно своим глазам, объединение где-то похожему сверху стрефил неприкрыто звериному, дерзкому взгляду. Можно созвать последний вздох лишь едва одной черной мыслью, говорила она, равно во в таком случае титанида до этого времени мои мысли были черные. Я верила ее словам. И пряталась, наравне пораненный зверь; влезала держи самую верхушку Наблюдательного Пункта, замирала, свернувшись калачиком, получи и распишись деревянном настиле, ждала смерти. Живот ныл, в духе разгоряченный зуб. Смерть малограмотный являлась. И пишущий эти строки листала комиксы Кассиса, впоследствии лежала, уставившись во яркое переплетенье листьев, доколе далеко не приходил сон.


02.

Позже, выдавая ми чистую простыню, возлюбленная объяснила. Без особого сострадания, если бы отнюдь не вычислять оценивающего взгляда, какой постоянно у нее появлялся во моем присутствии: нате бледном лице цедилка сжаты на ниточку, зырк острый, колючий.

— Рановато каста кара нагрянула, — буркнула она. — На-ка, возьми вишь это.

Она подала ми комком муслиновые тряпочки, до виду одной породы для младенческие подгузники. Даже далеко не показала, как бы ими пользоваться.

— Кара?

Весь воскресенье автор отсиживалась во домике получай дереве, ожидая смерти. Безразличие матери взбесило меня, поставило во тупик. Я без устали впадала во крайности. Представляла, по образу рухну трупом для ее ногам, дары флоры во изголовье, матово-белый булыжник не без; надписью: «Незабвенной доченьке…». Наверно, твердила автор себе, ми в одно идеал время постепенно привиделась Матерая.

— Проклятье это, — сказала мать, как бы бы подслушав мои мысли. — Теперь станешь такая, равно как я.

И сильнее ни слова. Дня двоечка меня изводил страх, же ей мы нисколько безвыгодный говорила, стирала муслиновые тряпочки на Луаре. Потом чрез какое-то времена кара закончилась, да мы ради нее забыла.

Но чувствование обиды неграмотный прошло. Стало пусть даже острее, оттачиваемое моим страхом да нежеланием матери меня утешить. Ее слова: «Теперь станешь такая, по образу я» — преследовали меня. Мне из чего явствует казаться, аюшки? аз многогрешный ничтожно меняюсь, каким-то хитрым, коварным образом становлюсь всегда побольше равно паче похожей бери нее. Я щипала приманка тощие щипанцы да ноги, в силу того что зачем они такие, во вкусе у нее. Била себя сообразно щекам, чтоб стали розовее. Однажды отрезала себя грива — приближенно коротко, который где-где оголилась кожа, — отчего ась? те безграмотный желали виться. Попыталась удалить брови, же делала сие неумело, равно Ренетт застала меня следовать сим занятием — ваш покорный слуга сидела скрючившись надо зеркальцем, раздраженно сдвинув так почитай невидимое, что такое? осталось с моих бровей.

Мать чуть-чуть заметила. Мое объяснение, что, дескать, спалила букли да брови, пытаясь поднять на восстание кашеварный котел, по-моему, ее удовлетворило. Лишь в одно идеал время — кажется, сие было во одинокий с ее благополучных дней, — в некоторых случаях автор сих строк не без; ней сообща на кухне готовили terrines de lapin, [59] возлюбленная спросила глядишь на каком-то странном порыве:

— Слушай, хочешь, Буаз, теперь во лента съездить? Можем вдвоем, равным образом автор из тобой.

Это было этак в диковинку равно таково неожиданно, что-нибудь моя особа растерялась. Ферму возлюбленная оставляла исключительно во исключительных случаях. Никогда далеко не тратила денег получай развлечения. И тутовник моя персона заметила, сколько возьми матери новое убор — сколько позволяло, умереть и никак не встать всяком случае, в таком случае трудное момент — со кончено открытым красным лифом. Должно быть, симпатия сшила его с обрезков на своей спальне на бессонные ночи, ибо сколько видела мы его впервые. Лицо матери чуть порозовело, на нем появилось кое-что девичье; протянутые ко ми цыпки были во кроличьей крови.

Я опешила. Я понимала, сие побуждение ко сближению. Что оттолкнуть его нельзя; так посредь нами столько скопилось невысказанного, что-то отрицание еще сделалось возможным. На миг ми представилось, во вкусе пишущий эти строки подхожу, в духе даю ей себя обнять, как бы скажу ей…

Внезапно с этой мысли сдавило горло.

Что ей сказать? — сурово спросила мы себя. Сказать должно приближенно много. И итак — ничего. Ничего пишущий эти строки ей безграмотный скажу. Мать вопрошающе смотрела получай меня:

— Ну что, Буаз? Поедем?

Спросила ново мягко, примерно ласково. Внезапно автор представила ее на постели со моим отцом, обнявшись, та но слабость вот взгляде.

— А в таком случае безвыездно эксплуатация так точно работа, — втихую сказала она. — Времени ни в почто неграмотный остается. А моя персона где-то устала.

Впервые во ее словах прозвучала сердобольность для себе. Снова моя персона ощутила готовность подойти, догнать ее тепло. Нет, невозможно. Так у нас повелось невыгодный было. Не помню, чтоб автор сих строк прикасались кореш для дружке. От самой этой мысли ми хоть из чего явствует неловко.

Я пробурчала какую-то несуразность, по-видимому того, что-то кинокартина ранее видала.

На секунда окровавленные, потянувшиеся ко ми пакши застыли. Но вишь созерцание потух. Меня тутовник но охватило буйное злорадство. Наконец-то во нашей бесконечной жестокой игре ваш покорный слуга отвоевала очко.

— Ну да, понятно, — произнесла возлюбленная бесцветно.

Больше разговора относительно кинофильм безграмотный было. А при случае во закадычный день мы отправилась на Анже не без; Кассисом равно Ренетт впялиться оный самый фильм, тот или иной говорят видела, матка безграмотный сказала ни слова. Может, сейчас позабыла.


03.

В оный месячишко у нашей крутой, непредсказуемой матери обнаружились новые выверты. То симпатия весела равным образом нечто напевает подина нос, оглядывая на саду последние дозревавшие плоды, ведь примерно рявкает держи нас, ежели осмеливаемся приблизиться. Выпадали неожиданные дары: во виде кусков сахара, драгоценной шоколадки, а Рен — блузка с пресловутого парашютного шелка воспитательница Пети из крохотными перламутровыми пуговичками. Она, видно, да ее сшила тайком, на правах свое одежда не без; красным лифом, отчего что такое? моя особа малограмотный помню, чтоб возлюбленная в некоторой степени кроила alias примеряла. Но вышло ахти красиво. Как всегда, дары раздавались бессловесно, во каком-то внезапном, неловком молчании, быть котором всякое отображение благодарности сиречь радости неуместно.


«Она такая хорошенькая, — пишет матерь во альбоме, — почти не еще женщина. Глаза в духе у отца. Был бы дьявол жив, моя особа могла б равно приревновать. Похоже, Буаз не без; ее комичным, лягушачьим, наравне у меня, личиком, сие чувствует. Хочется совершить ей что-нибудь приятное. Еще безвыгодный поздно».

Хоть бы симпатия сие ми сказала, взамен того чтоб составлять во альбоме зашифрованным бисером. А если на то пошло сии ее мимолетные всплески, коли дозволяется эдак сказать, великодушия лишь только сильней меня злили, аз многогрешный бессознательно искала способы ее уязвить, наравне если на то пошло на кухне.

И отнюдь не раскаивалась. Стремилась впиться зубами побольней. Старая премудрость права: ребята жестоки. Уж если бы режут — то, на предпочтение через взрослых, не в шутку да вплоть до самой кости. А пишущий сии строки были щенята дикие, беспощадные, на особенности разве чуяли слабое место. Та поползновение во кухне ко ми подсунуться оказалась ради нее роковой; возможно, симпатия сие поняла. С сего момента ваш покорный слуга лишилась для ней жалости. Одиночество с жадностью распахнуло умереть и неграмотный встать ми свою пасть, разверзаясь всё-таки просторнее в всю глубину черных закоулков души. Но ажно ежели время ото времени пишущий эти строки понимала, что-то да моя персона ее люблю, люблю из болезненной да отчаянной страстью, ваш покорный слуга прогоняла эту мысль, вспоминая хладнодушие матери, ее холодность, ее злость. Моя логика была чутко безумна: возлюбленная у меня поплачет, твердила мы себе. Пусть возненавидит меня, моя особа ее заставлю.

Мне сплошь и рядом снилась Жаннетт Годэн, пшеничная водка могильная антеклиза не без; ангелом, белые лилии во вазе у изголовья. «Незабвенной доченьке». Бывало, ваш покорный слуга просыпалась все на слезах, челюсти сводило так, как мы долго-долго скрежетала зубами. Бывало, просыпалась на смятении, убежденная, в чем дело? умираю. В затуманенном мозгу плыло: на правах автор ни старалась уберечься, водяная змей меня как-никак укусила. Хотя в один момент с сего укуса — белые цветы, мрамор, стенания — ваш покорнейший слуга отнюдь не умираю, а превращаюсь на свою мать. Превращаюсь со стоном во своем жарком полусне, сдавливая руками свою стриженую голову.

Иногда моя персона пользовалась апельсинным мешочком легко с ненависти, тайком мстя ради приманка сны.

Я слышала, в духе симпатия ходит за комнате наверху, в отдельных случаях разговаривая самоё из собой. Банка со морфином была под пуста. Однажды симпатия запустила во стену чем-то тяжелым, равным образом нечто разлетелось вдребезги. Потом да мы от тобой обнаружили во мусоре обломки часов ее матери, соединение — на щепки, физиономия не без; трещиной посредине. Жалости сие у меня безграмотный вызвало. Я бы самочки их об стенку грохнула, даже если б посмела.

Однако на оный сентябрь двушничек конъюнктура удержали меня ото помешательства. Первое — облава после щукой. Воспользовавшись подсказкой Томаса насчёт энергичный приманке, пишущий эти строки поймала до некоторой степени стукко — их тушки на строй болтались нате Стоячих Камнях, дальше всё-таки переливалось, багровело равным образом жужжало через обилия мух, — и, и так Матерая ми безвыгодный давалась, моя персона была уверена, в чем дело? постоянно ближе да ближе подбираюсь для ней. Мне казалось, что-то возлюбленная неизбежно следит следовать мной равным образом что-то от каждой моей пойманной щучкой нарастают на ней усердие равным образом отчаяние. Я убеждала себя, зачем во конце концов полидипсия обметать заставит ее объявиться. Не может но симпатия век разбивать набеги в свое племя. Сколько бы ни было на ней терпения равно выдержки, безвыездно в одинаковой степени придет время, нет-нет да и возлюбленная сейчас безвыгодный сможет себя сдержать. Она покажется, симпатия выйдет держи бой, да ваш покорнейший слуга ее поймаю. Не отступая ото задуманного, моя персона со постоянно возраставшей изобретательностью вымещала свою пылкость нате мелких жертвах, используя остатки во качестве наживки про ловушек.

Вторым благим обстоятельством был Томас. Он появлялся у нас каждую неделю, ежели удавалось вырваться, с во всякое время сие приходилось получай четверг, в некоторых случаях ему разрешалась отлучка. Он приезжал возьми мотоцикле, кой купно не без; военной формой прятал во кустах ради Наблюдательным Пунктом, равным образом сплошь и рядом привозил во свертке вещицы вместе с черного рынка, предназначавшиеся пользу кого нас троих. Странно, же пишущий сии строки до эдакий степени привыкли ко его приездам, сколько одного всего-навсего его присутствия нам сейчас было достаточно, хоть бы ты да я сие скрывали, всякий по-своему. При нем ты да я преображались. У Кассиса появлялся невнимательный тон, дьявол до чрезвычайности стремился показать, какой-либо симпатия крутой: «Спорим, смогу переправиться Луару на самом быстром месте? Спорим, украду соты диких пчел изо дупла?» Рен превращалась на пугливую кошечку, поглядывала возьми Томаса из-под ресниц, надув близкие прелестные напомаженные губки. Я презирала Рен следовать ее кривлянье. Соперничать со сестрой во ее играх ми было безвыгодный лещадь силу, равным образом ваш покорный слуга пошла по части своему пути, задавшись целью обскакать Кассиса на его подвигах. Переплывала реку на паче глубоких да опасных местах. Ныряя, оставалась подина водою длительнее его. Зависала сверху самых высоких ветвях Наблюдательного Пункта, а кабы равно Кассис осмеливался возьми подобное, я, предвидя его тайную малодушие высоты, свисала ниц головой, хохоча равно оглашая обезьяньими воплями тех, кто именно стоял внизу. С остриженными волосами аз многогрешный ныне была вылитый мальчишка, да чисто еще во Кассисе начали представляться первые признаки слабоволия, которое во нем разовьется из годами. Я оказалась цепче да покрепче его. В своем малолетстве автор до текущий поры безграмотный соображала, на правах он, что такое? такое страх. Я не без; восторгом шла нате страшный риск, токмо так чтобы обставить брата. Именно аз многогрешный придумала игру не без; корнями, ставшую нашим излюбленным развлечением, да лишенный чего устали тренировалась, дай тебе приблизительно всякий раз выбираться с нее победительницей.

Принцип зрелище был прост. Вдоль берегов Луары, ныне сузившейся в дальнейшем дождей, выпирало бездна обнаженных древесных корней, дочиста промытых быстрым течением. Одни диаметром на до замужества торс, оставшиеся — далеко не толще пальца, они тянулись лично подина воду равным образом сплошь и рядом врастали во шафранный сахарный песок дна на метре с поверхности, создавая таким образом вслед за тем в мраке древовидные петли. Целью зрелище было, нырнув, преодолеть через сии петли — кое-кто до предела узкие, — отчетливо сложившись пополам, тама равно обратно. Если из первого раза во петлю на темноте невыгодный попадешь, другими словами всплывешь, неграмотный проплыв после нее, тож побоишься соваться, следственно — вылетел. Выигрывает тот, кто именно сумеет оплыть насквозь большее количество петель, ни одной никак не пропустив.

Игра опасная. Петли издревле образовывались нате самых быстрых участках реки, идеже бечевник замечательно подмывался. В норах перед корнями жили змеи, а если бы пляж обрушится, никак не исключено, ась? дозволяется попасть на ловушку подина завалом. Внизу было темно, взять гляделки выколи, равным образом приходилось средь корневых отростков продираться сверху ощупь, так чтобы вылезть наружу. В все в одинаковой степени какой минута кто-нибудь был в состоянии засесть там, вжатый неистовым течением, нонче далеко не захлебнется, только на этом-то равным образом состоял поголовно сладость игры, все ее привлекательность.

Я достигла на этой игре виртуозности. Рен участвовала нехарактерно да без устали впадала во истерику, когда-когда я вместе с Кассисом начинали выставляться кореш пред дружкой, так браток нате муж бис никак не парировать далеко не мог. Он все еще пока что был посильней меня, же пишущий эти строки была тоньше, а позвонок у меня гибче. Я извивалась ужом, а Кассис — нежели сильнее хвастал да рисовался, тем скованней двигался. Кажется, моя персона ни разу ему отнюдь не проиграла.

Мы встречались со Томасом вдвоем, всего разве Кассиса вместе с Рен наказывали на школе после плохое поведение. Тогда согласно четвергам они должны были остаться, потом того на правах целое разъедутся, равно находиться из-за своими партами во зале пользу кого задержанных задним числом уроков, спрягать глаголы или — или чертить упражнения. Как правило, такое в кои веки случалось, только тут им приходилось несладко. Школа как и прежде была оккупирована немцами. Учителей безграмотный хватало, на классах набиралось по части пятьдесят-шестьдесят учеников. Нервы у учителей были держи пределе; интересах наказания порядочно было ничтожного повода: необдуманное слово, банан во контрольной, побоище получи и распишись школьном дворе, невыполненное задание. Я молила Бога, чтоб содеялось что-нибудь подобное.

Но текущий воскресенье был необыкновенный. Я помню его приближенно а ясно, на правах отдельные люди сны, дьявол резче да отчетливей высвечен на памяти, безупречно сфокусирован внутри расплывчатых да мутных событий того лета. Впервые однако выстроилось во четкой последовательности, равно во ранний крата автор этих строк испытала невиданное умиротворение, чувство, ась? аз многогрешный на ладу не без; на вывеску равно от жизнью, зачем даже если захочу, таковой замечательный табель полноте происходить вечно. Подобного ваш покорнейший слуга больше, пожалуй, никогда в жизни на жизни безвыгодный испытывала; хотя, наверное, что-то сходное бывало у меня обана раза рядом рождении моих дочерей, ужели равно будто что-нибудь разок-другой со Эрве, равным образом еще, неравно в некоторых случаях нечто готовлю, до этого времени следственно не что-то иное так, наравне хочется. Но на оный число сие вчувствование было подлинное; лечебный эликсир, в всю жизнь.

Накануне вечерком матери нездоровилось. На оный однова ваш покорный слуга была ни присутствие чем; апельсинный мешочек утратил силу, дьявол столько единовременно следовать данный месяцочек нагревался, что такое? покров почернела, обуглилась, душок почти не иссяк. Нет, у нее был обыдённый шуб ведущий боли, равным образом от некоторое времена симпатия выпила таблетки равным образом ушла на спальню, предоставив меня самой себе. Я встала преждевременно равно отправилась возьми реку перед того, в духе проснулись Кассис вместе с Рен. Стоял единовластно с редких багряно-золотистых дней ранней осени, атмосфера был свежий, претерпкий равно кружил голову, по образу спиртное вино, равным образом аж во высшая отметка утра арша было безоблачное, багрово-синее, какое случается только лишь во ясные осенние дни. В году, наверное, наберется дня три таких, да оный был сам сообразно себе с них. Напевая, моя особа просматривала домашние ловушки, равно мои крик развязно несся повдоль мглистой Луары. Была грибная пора, и, отнеся держи ферму принадлежащий доход да почистив рыбу, я, прихватив со внешне зерно равным образом сыр, отправилась на цех согласно грибы. Я слыла отменным грибником. По правде говоря, равно в области сего день-деньской так, только на ту пору селезенкой чую у меня был в качестве кого у выискивающего трюфели поросенка. Я носом чуяла грибы, желто-серую chanterelle [60] да медно-бурый, со абрикосовым запахом bolet, [61] равным образом съедобный дождевик, да черноголовый груздь, равно серый. Мать всегда посылала нас для аптекарю, ради оный проверил, никак не набрали ли ядовитых, равно пишущий эти строки отнюдь не промахивалась никогда. Безошибочно узнавала bolet за сочному запаху, а черноволосый груздь за аромату высохший земли. Я знала места их обитания, их грибницы. Высматривала лешье мясо со завидным терпением.

Домой автор этих строк вернулась только зачем не для полудню, если Кассис из Ренетт в большинстве случаев возвращаются с школы, всего лишь на оный сутки они хоть сколько-нибудь неграмотный появлялись. Я почистила лешье мясо равно опустила их на оливковое олеонаф от тимьяном равным образом розмарином, чтоб промариновались. Из-за двери материнской спальни доносилось ее глубокое, умиротворенное наркотиком дыхание.

Уже миновала баба первого. К этому времени они большей частью возвращались. Томас, по образу правило, являлся попозже, ко двум. В животе взвился огневой стремнина ликования. Я прошла во нашу спальню равно взглянула для себя на зеркальце Ренетт. Волосы начали отрастать, только по-за всё-таки пока что было коротко, в качестве кого у мальчишки. Хотя паргелий поуже давнёшенько перестало палить, автор этих строк надела свою соломенную шляпу, решив, что-то в такой мере хорош лучше.

Час дня. Уже целенький дни вроде их нет. Я представила, равно как брательничек вместе с сестрой торчат на комнате ради провинившихся, припек светит чрез высокие окна, дух натертого пола да старых книг щекочет ноздри. Кассис сидит вместе с угрюмым видом, Ренетт втайне шмыгает носом. Я улыбнулась. Потом взяла с тайника около матрасом драгоценную помаду Ренетт равно хоть сколько-нибудь помазала губы. Критически оглядела себя на зеркале, позднее крошечку подмазала пирушка а помадой веки, впоследствии сызнова повторила всю процедуру. С одобрением отметила, ась? стала отнюдь другая, под хорошенькая. Не такая хорошенькая, в качестве кого Ренетт или — или актрисы у нее для снимках, же пока сие неважно. Сегодня Ренетт возле нет.

В половине второго мы отправилась для реке, сверху наше обычное площадь встречи. Я высматривала его из Наблюдательного Пункта, надеясь равным образом нет, который кверху спирт никак не взглянет, — такое счастье, думала я, может выйти кому-угодно, хотя всего только отнюдь не мне, — вдыхая теплый, сильный фимиам упругих красных листьев получи ветвях вокруг. Еще неделя, равно Наблюдательный Пункт уж держи аж полгода перестанет им быть, в таком разе его куща окажется у всех в виду, равно как уединенный жильё в середине холма. Но пока нате нем покамест хватало листвы, так чтобы замаскировать меня ото посторонних глаз. Сладостная ознобление охватила меня, и, будто бы ото чьего-то легкого прикосновения, позвонки на самом низу спины завибрировали, как бы фортепьяно саксофона. В ушах звенело через ощущения неописуемой легкости. Сегодня вроде все, опьяненно говорила пишущий эти строки себе. Все сверху свете.

Минут при помощи двадцать из дороги послышался осведомленный гам мотоцикла. Я за короткое время спрыгнула вместе с дерева да рванула для реке. В голове где-то весьма кружилось, что-то автор этих строк испытывала странное ощущение, будто бы материк рвется из-под ног. Меня охватило мощное, около конституция моей радости, пять чувств: вкус своего могущества. Сегодня Томас — моя тайна, дьявол принадлежит только лишь мне. То, почто автор сих строк допустим дружок другу, исключительно наше равным образом в большинстве случаев ничье. То, ась? пишущий эти строки ему скажу…

Он остановился для краю дороги, кинул прыткий соображение вкруг — отнюдь не смотрит ли кто, — в дальнейшем потащил мосасыкл вниз, во калинник тамариска у длинной песчаной отмели. Я следила, что-то безграмотный решаясь заболевать ему теперь, когда-когда искомый одну секунду настал, как демон с коробочки не без; неловкостью почувствовав, что-нибудь автор сих строк одни, ась? в диковинку близки. Я ждала, сей поры некто скинет родной куртка равно спрячет его во кустах. Потом дьявол обернулся. В руках у него был сверток, забинтованный бечевкой. В уголке рта торчала сигарета.

— Их нет.

Я старалась болтать по-взрослому ничтоже сумняшеся лещадь его взглядом, резко вспомнив оборона домашние напомаженные уста равно веки: скажет что-нибудь сиречь нет. Если достаточно смеяться, бешено стучало на висках, разве засмеется… Но Томас прямо-таки улыбнулся.

— Отлично, — кой-как бросил он. — Значит, я вдвоем. Ты равным образом я.


04.

Как моя особа сейчас сказала, был удивительный день. Не легко сквозь полусотня пяток полет показать всю трепетную веселье пирушка испарения часов. В девять планирование приближенно драматически целое чувствуешь, ась? в отдельных случаях одного пустословие достаточно, чтоб заиграла кровь, а я, сильнее ранимая, нежели многие сверстники, лишь да ждала, сколько гляди немедленно возлюбленный совершенно испортит. Я вконец отнюдь не задавалась вопросом, люблю ли пишущий эти строки его. В оный миг задавать подобный спрос было дико, на правах с нежели договориться мудрено было равно соизмерить мои чувства — мое перед боли безнадежное благополучие — не без; содержанием любимых кинокартин Ренетт. И нераздельно из тем сие было ведь самое. Моя робость, моя заброшенность, странности моей матери равно отторженность ото брата от сестрой породили вот ми голод, инстинктивную раскрытость визави всякий толике тепла, пускай инда со стороны немца, сего веселого спекулянта-вымогателя, кто далеко не интересовался ничем, за вычетом того, чтоб постоянно для нему стекались сведения.

Теперь мы убеждаю себя, сколько ничто другого ему безвыгодный было нужно. Но равно присутствие этом несколько в ми противится. Было вещь еще. Было несколько большее. Ему нравилось встречаться, базарить со мной. Иначе — дьяволом тем временем некто приблизительно продолжительно неграмотный уходил? Я помню каждое слово, всякий жест, каждую интонацию. Он рассказывал для особенный хата во Германии, относительно Bierwurst [62] да Schnitzel, [63] оборона Черный Лес, [64] равным образом улицы старого Гамбурга, да Рейнланд, для Feuerzangenbowle, если на пылкий тодди помещается обтыканный пряной гвоздикой полыхающий апельсин, оборона Keks [65] равно Strudel, [66] равно Backofen, [67] равно Frikadelle [68] вместе с горчицей, равным образом оборона то, какие яблоки росли на саду его бабушки поперед войны. А моя персона рассказывала относительно мать, ради ее таблетки, относительно ее странности, относительно апельсинный мешочек, для ловушки с целью раков, для разбитые час не без; треснутым посредине циферблатом, оборона то, что такое? коли бы не грех задумать желание, моя особа пожелала бы, чтоб данный число ввек малограмотный кончался.

Он взглянул бери меня, да наши мировоззрение по-взрослому сошлись, притянулись, во вкусе бывалошное во нашей из Кассисом игре на гляделки. Но бери данный раз в год по обещанию первой отвела зенки я.

— Извини, — буркнула я.

— Да нет, нормально! — сказал он. И что-то приближенно оно равно было.

Мы пособирали до этих пор грибов да дикого тимьяна — ото его маленьких лиловых цветков веяло инда резче, нежели с культурного собрата, — да до оный поры капелька припозднившейся земляники у пня. Когда Томас пробирался насквозь аспермический березовый валежник, я, как бы невзначай, будто бы потеряв равновесие, чуть-чуть коснулась его спины, равным образом его приветливо сызнова медленно после, определённо тавро, жгло ми руку. Потом автор сидели у реки равно следили, во вкусе пунцовый ведренный носитель проваливается вслед за деревья. Внезапно ми показалось, как бы во темной воде мелькнуло хоть сколько-нибудь черное, долею скрытое водою посередине клиновидно возникшей ряби — рот, глаз, жирный извив переваливающегося бока, зубастая пасть, надо ней усами свисают ржавые крючки, — кое-что чудовищных, невероятных размеров, исчезнувшее, раньше нежели моя персона успела сообразить, который это, оставив на томик месте в воде просто-напросто волнение верно взбаламученные круги.

Я вскочила, злоба яро забилось.

— Томас! Ты видел?

Он взглянул лениво, от сигаретой на зубах. Коротко сказал:

— Бревно. Несет течением. Они тогда безостановочно встречаются.

— Да блистает своим отсутствием же! — страстно выкрикнула моя особа от дрожью во голосе. — Я видела, Томас! Это ома, сие была ома! Матерая, Матерая!

Молнией сорвавшись со места, автор этих строк понеслась ко Наблюдательному Пункту из-за своей удочкой. Томас со смешком сказал:

— Да ну, брось! Даже если бы сие бабушка щука. Хотя поверь, Уклейка, такого размера щуки безвыгодный бывают.

— Это была она, Матерая, — напористо твердила я. — Она. Она. Длиной во двунадесять футов. Поль говорил, черная, вроде ночь. Никакое сие безвыгодный бревно. Это ома.

Томас смотрел получай меня равно улыбался. Секунду не ведь — не то двум моя персона выдерживала его ясный, бесцеремонный взгляд, в дальнейшем смутилась, отвела глаза.

— Это она, — повторяла моя персона чуток слышным шепотом, — Это она. Я знаю.

Что сказать, моя персона постоянно гадала потом. Возможно, сие равно впрямь, что говорил Томас, было плавучее бревно.

Конечно же, нет-нет да и ваш покорнейший слуга подо истечение ее поймала, никаких двенадцати футов на Матерой никак не оказалось, хотя, отсутствует слов, эдакий громадной щуки сам черт у нас малограмотный видал. Не вырастают щуки впредь до такого типа величины, говорю ваш покорнейший слуга себе, а то, сколько ваш покорный слуга видала тогда, — тож то, что-то ми померещилось, — во оный день-деньской получай реке было величиной со крокодила, от которым боролся Джонни Вайсмюллер [69] для утренних воскресных сеансах у нас на «Мажестик».

Но сие по мнению зрелом размышлении. В те годы отнюдь не существовало вновь таких преград в целях веры, в качестве кого здоровый значение равным образом логика. Мы верили своим глазам. И пусть себе порой надо сим потешались взрослые, так кто такой знает, идеже она, правда? В душе моя персона была убеждена, что-то на оный число увидала черт знает что чудовищное, многоопытное, коварное, в качестве кого самочки река, то, сколько человеку взять в толк малограмотный лещадь силу. Оно лицо Жаннетт Годэн. Оно стенка Томаса Лейбница. Оно малость неграмотный стенка меня.

Часть четвертая

«la mauvaise réputation»


0.

Вычистить равным образом распотрошить анчоусы, помазать солью в середине да снаружи. Засыпать в середину каждой рыбки более крупной соли да веточки солероса. Уложить во бочку головками кверху, перелопатить слоями соли.

Очередной маневр. Открываешь бочку, видишь: стоят получи и распишись хвостиках на мерцающей серости соли, пялятся в тебя от невысказанный рыбьей тоской. Берешь насколько полагается в целях сегодняшней готовки, оставшуюся укладываешь на правах следует, добавив соли равным образом солероса. В полутьме погреба ставни рыб полны безнадежного отчаяния, что у детей, тонущих на колодце.

Немедленно сии мысли долой, по образу головку не без; цветка.

Мать пишет синими чернилами, бережно выводит, а строчки косят. Внизу приписывает черт знает что сейчас кое-как, а сверху часть самом «нелини-былини», немыслимые неразборчивые письмена жирным красным, на правах помада, карандашом: «тенлини батлителникони» — кто в отсутствии таблеток.

Она стала вдребадан их от основные принципы войны, раньше отнюдь не часто, однажды во месяц, а ведь равным образом реже; потом, во так странное лето, в некоторых случаях неустанно чувствовала благовоние апельсинов, — сверх особой оглядки.

«Я. всегда старается помочь, — неграмотно выводит она. — Нам обоим через сего капелька легче. Ходит вслед за таблетками во „La Rép“ для одному малому, его Уриа знает. По-моему, неграмотный только лишь из-за этим. У меня до черта ума неграмотный спрашивать. Ведь далеко не стойкий но он. Не в таком случае аюшки? я. Стараюсь неграмотный давать вида. Зачем? Он малограмотный выдает себя. И получай томик спасибо. На близкий согласие симпатия о ми печется, только лишь сие однако зря. Между нами трещина. Он там, идеже свет. Ему помыслить страшно, какие страдания мы терплю. Я сие знаю равно до этих пор вяще ненавижу его следовать то, который дьявол такой».


И потом, сейчас позже гибели отца:

Нет таблеток. Немец говорит, может сызнова достать, да возлюбленный отнюдь не приходит. С ума сойду. Своих детей бы продала, чтоб всего присест своим чередом уснуть.

У последней записи, в духе ни странно, очищать дата. Она-то равно пролила свет. Мать тряслась надо своими таблетками, прятала бутылочку подальше получи поддон ящика на своей спальне. Бывало, вынет, перевернет, посмотрит получай свет. Коричневое стекло, в этикетке до самого этих пор допускается расслышать полустертую индоссамент по-немецки.

Нет таблеток.

В ту воробьиная ночь во вкусе присест равно были танцы, да был окончательный апельсин.


0.

— Ах да, Уклейка, крохотку неграмотный забыл!

И, обернувшись, метнул, во вкусе мальчишка мячик: поймаю — неграмотный поймаю. Такая у него была манера, прикинуться, так сказать забыл, да подразнить: мол, малограмотный ухватишь принадлежащий трофей, во Луару канет — равно все.

— Твой любимец!

Я без участия труда поймала левой рукой апельсин, засмеялась.

— Скажи своим, чтоб днесь приходили на «La Mauvaise Réputation». — Подмигнул, зенки хитрожопо блеснули кошачьим изумрудом. — Там в некоторой степени веселенькое намечается.

Мать, очевидно же, во жизни отнюдь не позволила бы нам отходить получи и распишись ночка глядя. Хотя комендантский дни доколе на целом соблюдался неграмотный строго, были равным образом часть опасности. Под покровом ночи иногда числа такого, касательно нежели пишущий сии строки равным образом малограмотный подозревали, равным образом во запоздалый время получавшие увольнительную немецкие солдаты много раз наведывались во кафе, чтоб выпить. Они, понятно, стремились выкамаривать сие далеко не на Анже, где-нибудь подальше через бдительного ока «эсэс». Это наш брат знали с наших разговоров из Томасом, равным образом иногда, заслышав не без; дальней дороги говор мотоцикла, ваш покорный слуга думала, что-то сие спирт возвращается ко себе. Я представляла себя его: ветром откинуты копна со лба, личико озарено лунным светом, льющимся надо холодно-призрачной Луарой. Конечно, сие был способным бытийствовать кто именно угодно, же ваш покорный слуга век считала, который сие Томас.

Сегодня однако было никак не так, равно как всегда. Эта тайная случай вдвоем, нужно быть, вселила во меня смелость, равным образом ми казалось, что-нибудь целое возможно. Накинув получи и распишись плечища китель, Томас шаг за шагом махнул да укатил, вздымая из-под колес тучка желтой луарской пыли. И на оный а момент двигатель у меня непереносно заныло. Потоком холода охватило острое впечатление утраты, равным образом моя персона ринулась вслед за ним, вдыхая его пыль, размахивая руками, равно сызнова продолжительно бежала, пусть бы мотороллер сделано скрылся из-за поворотом дороги сверху Анже, да слезы, стекая со щек, оставляли бери пропыленной маске лица розовые дорожки.

Мне было мало.

Прошел мои день, этакий выдающийся день, равно машина поуже рвалось получи и распишись куски во бешенстве разочарования. Я взглянула сверху солнце. Четыре часа дня. Это длилось не объединение плечу долго, с всё день, только однако в одинаковой степени сего было мало. Мне нужно было больше. Большего. От томившейся на титечки этой новой жажды автор этих строк на отчаянии кусала губы. Память в рассуждении мимолетном прикосновении перед этих пор сжигала ми ладонь. Я так равным образом занятие подносила руку для губам, целовала уберегаемый кожей азартный след. Вспоминала, вроде заветные стихи, каждое его слово. Оживляла во памяти отдельный ненаглядный момент свидания от растущим неверием — вроде во зимнее утро, рано или поздно силишься перебрать в памяти лето. Но мою жажду ничто малограмотный удобно было утолить. Я хотела снова-здорово наблюдать его, нонче же, теперь же. В голове проносились бредовые видения: во вкусе автор совместно шухер далеко-далеко, в духе живем на лесу в отдалении ото людей, питаясь грибами, равно земляникой, равно каштанами предварительно самого окончания войны.

Они нашли меня держи Наблюдательном Посту: из апельсином во руке автор лежала в спине, смотря начинай подъем получи и распишись нависшую шатром осеннюю листву.

— С-сказала, зачем т-тут будет, — Поль от века до века заикался на присутствии Рен. — К-когда р-рыбу удил, в-видал, на правах симпатия во л-лес шла.

Рядом от Кассисом спирт казался таким робким, неуклюжим, спирт откровенно стеснялся своих обшарпанных полотняных штанов, перешитых изо дядькиного комбинезона, голых щиколоток, торчащих изо сабо. С ним приплелся да его белоголовый бобик Малабар получи и распишись поводке изо зеленого садового шпагата. Кассис со Рен даже если неграмотный переодели школьную форму, шерсть Ренетт были подвязаны желтой атласной ленточкой. Я век удивлялась, благодаря тому Поль ходит таким оборванцем, во всяком случае у него мамка белошвейка.

— Что сие со тобой? — из опаской спросил Кассис. — Дома тебя нет, аз многогрешный контия было решил… — Он насупленно взглянул держи Поля, дальше предостерегающе — нате меня. — Сюда тем далеко не менее ноль без палочки малограмотный приходил? Или приходил? — негромкий спросил он, открыто стесненный присутствием Поля.

Я кивнула. Кассис недовольно всплеснул руками.

— Я сколько тебе говорил? — желчно зашептал он. — Что моя особа тебе говорил? Чтоб ввек неграмотный оставалась одна с… — Снова взор во сторону Поля. — Ладно, пошли-ка не чета домой, — сказал возлюбленный ранее громче. — Мать беспокоиться начала, симпатия в тот же миг pave готовит. Ну же, скорей пошли, а то…

Тут Поль заметил лима у меня на руке.

— Ещ-ще д-достала? — спросил симпатия три «ха-ха» да вместе с растяжкой.

Кассис вместе с презрением посмотрел в меня, как бы бы говоря: Дурочка, который ж твоя милость для прилики выставила? Теперь придется делиться.

Я застыла на нерешительности. Делиться на мои ожидание неграмотный входило. Апельсин ми был нужен бери текущий вечер. Но Поля сейчас охватило любопытство. Он был способным проболтаться.

— Если никому далеко не скажешь, дам тебе апельсина, — едва проговорила я.

— От-ткуда некто у-у тебя?

— Выменяла для рынке, — безграмотный моргнув глазом ответила я. — За горбушка сахару равным образом парашютный шелк. Мать никак не знает.

Поль кивнул, боязливо взглянув для Рен.

— М-можно из первых рук в ту же минуту равным образом поделить, — сказал дьявол несмело. — У меня ножик есть.

— Дай сюда, — сказала я.

— Я порежу, — туточки но вызвался Кассис.

— Это моего апельсин, — припечатала я. — Резать мне.

Мысли прокручивались молниеносно. Я, конечно, сумею притырить одну каплю апельсинной корки, хотя невыгодный хотелось, чтоб Кассис хоть сколько-нибудь заподозрил.

Повернувшись ко во всех отношениях спиной, ваш покорнейший слуга стала разделять апельсин, стараясь неграмотный обрезать руку. На четверик части раздробить было бы не задавайся простого: поначалу полма равно каждую половинку пополам — да бери нынешний присест ми нужно было отрубать покамест кусочек, хватит немалый про моих нужд да на в таком случае но момент будет маленький, чтоб тутовник но с всех припрятать, такой, чтоб дозволено было впредь до поры поддерживать во кармане. Надрезав, пишущий эти строки увидела, аюшки? подарок Томаса оказался красным севильским апельсином, кровавиком; моя персона во вкусе завороженная уставилась для пурпуровый сок, стекавший соответственно пальцам.

— Что твоя милость со временем копаешься? — с нетерпением взорвался Кассис. — Не можешь померанец получи хорошо части разделить?

— Могу, — огрызнулась я. — Кожа жесткая.

— Д-дай-к-ка… — Поль потянулся ко мне, равно получай момент ми показалось, в чем дело? некто успел отметить оный пятый, ничуть мини кусочек, перед нежели автор этих строк упрятала его на рукав.

— Готово, — сказала я. — Порезала.

Кусочки получились разные. Я старалась как бы могла, а всё-таки одинаково одна четвертинка получилась видать крупней других, а одна ничуть маленькая. Я взяла ее. И отметила, что-нибудь Поль самую крупную протянул Рен.

— Сказал ведь, аз многогрешный порежу, — негодовал Кассис, наблюдая вслед за этой картиной. — Вон какая убогая ми досталась. Ну твоя милость равным образом криворукая, Буаз!

Я не проронив слова вонзила щебенка на родной апельсин. В конце концов Кассис прекратил роптать равным образом съел свою долю. Поль весь поглядывал получи меня один раз странно, да ни пустозвонство безграмотный сказал.

Мы побросали корки на реку. Мне посчастливилось спасти ломоть корки следовать щекой, всю остальную ваш покорнейший слуга выбросила — до этого времени казалось, почто Кассис после мной следит; хотя дьявол крошку утихомирился, равно у меня отлегло через сердца. Интересно, заподозрил некто что-нибудь? Я скрытно вынула из рта корку да сунула во карман, ликующе воссоединив ее вместе с запрятанной тама пятой четвертинкой. Я по сию пору но надеялась, что-нибудь сего окажется достаточно.

Я показала им, что удалить пакши да клюв мятой да фенхелем, наравне очищать землей перед ногтями, чтоб безвыгодный осталось желтизны ото апельсиновой корки, равным образом пишущий сии строки почесали при помощи полина домой, идеже мать, во одиночестве мурлыча себя около нос, готовила на кухне ужин.

Замочить репчатый черемша равно лук-шалот во оливковом масле, добавив свеж розмарин, лешье мясо да куцый лук-порей. Добавить пригоршню сушеных помидоров, базилик да тимьян. Четыре анчоуса разделять вдоль, решать на кастрюлю. Оставить получай пяточек минут.

— Буаз, принеси-ка анчоусов с бочки. Четыре блажь крупных.

Я спустилась на подпол из миской да деревянными щипцами, с намерением солью безвыгодный разъело кожу получи ладонях. Я вынула рыбу, впоследствии апельсинный мешочек на защитной банке. Положила тама недавний кусочек апельсина, выдавив олеонид вместе с соком, чтоб оживить, сверху старую кожуру, затем неглубоко порубила ножом остатки, ссылала на мешочек. Сразу прямо запахло. Я который раз уложила мешочек во банку, вытерла основное не без; крышки равно опустила банку во ширма передника, воеже безвыгодный выветривался бесценный запах. Наскоро провела ладонями объединение соленой рыбе, чтоб источник никак не учуяла.

Добавить чашку белого преступление да кипяченый жирный картофель. Добавить кулинарных обрезков — остатки бекона, мяса тож рыбы — равным образом столовую ложку растительного масла. Тушить для самом слабом огне десяток минут, невыгодный мешая равным образом отнюдь не поднимая крышки.

Слышно было, во вкусе симпатия напевает нате кухне. Голос у нее был невыгодный больно мелодичный, даже если мало-мальски скрипучий, некто в таком случае взвивался, ведь стихал:

— Добавить сырого, незамоченного пшена… у-ум у-ум-м… равным образом сократить огонь. Держать лещадь крышкой… у-ум у-ум-м… цифра минут, отнюдь не помешивая… у-ум… доколь безвыгодный пустит сок. Слить во неглубокую посуду… у-ум у-ум у-ум-м… свистнуть маслом да запечь, чтоб хрустело.

Поглядывая, который происходит бери кухне, аз многогрешный на концевой раз в год по обещанию поместила апельсинный мешочек почти теплые трубы.

И стала ждать.

Некоторое период ми казалось, который далеко не получилось. Мать по старинке возилась получай кухне, неритмично равно ни в лабаз ни в лад мурлыча себя хоть сколько-нибудь около нос. Помимо pave нас ждал уже равно варварский с обилия ягод пирог равно на плошках грязно-зеленый овощ со помидорами. Прямо-таки беззаботный ужин, и так взбрызгивать было открыто нечего. У матери случались такие закидоны; когда-когда во настроении — пиршество, на ее черные век автор ели холодные блинчики, умащивая остатками rillettes. Сегодня возлюбленная была мнимый неграмотный во себе, растительность выбились прядями изо большей частью туго стянутого пучка, ланиты блестят, рыло раскраснелось через печного жара. Что-то лихорадочное было на ней, равным образом на том, в духе возлюбленная говорила, да во том, в качестве кого порывисто прижала для себя Рен, едва-едва та вошла, — такое, наравне равно единичные случаи рукоприкладства, иногда не без; ней здорово редко, — своевольно окраска ее речи, таковой нервический дрожь пальцев, нет-нет да и симпатия мыла посуду, когда-когда резала овощи.

Нет таблеток.

Складка в ряду глаз, плиссе кругом рта, натянутая, вымученная улыбка. Когда аз многогрешный подавала ей анчоусы, симпатия взглянула получи и распишись меня со нечаянно ласковой улыбкой, которая, возможно, месяцок вспять да смягчила бы мое сердце.

— Буаз!

Мне представился Томас, корпеющий нате берегу реки. И то, вроде ваш покорный слуга увидала в середине реки несколько чудовищное, мелькнувшее роскошным маслянистым неудачно надо поверхностью воды. Хочу, чтоб… хочу, чтоб… твердила пишущий эти строки относительно себя, чтоб спирт сидел ноне ввечеру на «La Mauvaise Réputation» да чтоб его кителек был шаляй-валяй перекинут вследствие спинку стула. Внезапно автор этих строк представила себе, зачем автор этих строк потрясающе красивая кинозвезда, что такое? получай ми шелковое со струящимся шлейфом мини равно что-нибудь целое получай меня смотрят. Хочу, чтоб, чтоб… Ах, буде б у меня немедленно на руках была удочка…

Мать смотрела получи меня от выражением странного, ажно какого-то волнующего сострадания.

— Буаз? — повторила она. — Ты здорова? Уж невыгодный больна ли ты?

Я не проронив звука мотнула головой. Нежданно-негаданно, правильно внезапным ударом кнута меня захлестнула человеконенавистничество для самой себе. Хочу, чтоб… хочу, чтоб… Я демонстративно придала лицу сердитое выражение. Томас. Только ты. Всегда.

— Мне полагается ловушки проглядеть, — грустно буркнула автор матери. — Скоро приду.

— Буаз! — услышала пишущий эти строки вслед внешне ее оклик, так малограмотный обернулась.

Я кинулась для реке, автор этих строк вдвое просмотрела домашние ловушки, убеждая себя: во сейчас, в частности сейчас… опять-таки ми этак надо, чтоб мое корыстолюбие исполнилось…

Везде пусто. В приступе внезапной жгучей ярости мы пошвыряла застрявшую дробь — уклеек, пескарей, камбалу, маленьких угрей — наоборот на реку.

— Где твоя милость прячешься? — прокричала аз многогрешный безмолвной реке. — Где ты, трусливая, старушка карга?

У моих ног текла на сумраке неподвижная Луара, темная, насмешливая. Хочу, чтоб… хочу… Подобрав камень, ваш покорный слуга зашвырнула его к черту в турки со всей силы так, почто заныло плечо.

— Где ты? Где твоя милость прячешься? А ужели покажись! Давай сразимся! ДАВАЙ!

Ни всплеска. Ничего, всего-навсего двусмысленный извив реки согласен проступающие с воды песчаные отмели во сгущавшихся сумерках. В горле саднило равно свербило.

Слезы осиными жалами жгли уголки глаз.

— Я знаю, твоя милость слышишь, — сказала моя персона тихо. — Я знаю, твоя милость там.

Река лже- соглашалась со мной. Шелковистый пошепт прилива отозвался у моих ног.

— Я знаю, твоя милость там, — по новой повторила мы неизвестно почему ласково, вкрадчиво.

Казалось, всё-таки вкруг слушает меня: деревья, шелестя листвой, река, пожухлая осенняя трава.

— Ты тогда знаешь, что-что автор этих строк хочу, правда? — Снова прозвучал звук выше- равным образом в духе как бы неграмотный мой. Неожиданно взрослый, лицемерно баюкающий. — Ты знаешь.

Тут ми пришла в да мозгу мало Жаннетт Годэн, равным образом та водяная змея, да длинные бурые змеиные трупики, свисавшие со Стоячих Камней, равно возникло вчувствование — уверенность, — якобы аккуратно такое а титанида было у меня раньше, миллиончик парение тому назад. Она чай гнусь поганая, чудище. Как не возбраняется начинать от чудищем на сговор?

Хочу, чтоб… Хочу, чтоб…

Может, держи часть самом месте, идеже ваш покорный слуга стою сейчас, стояла равно босоногая Жаннетт, смотрела для воду? Что возлюбленная могла себя пожелать? Новое платье? Новую куклу? Что?

Белый крест. «Незабвенной доченьке». И здесь ми подумалось, почто неграмотный где-то литоринх да мурашки по коже ползают умереть, чтоб заделаться незабвенной равно чтоб гипсовый апполлион у изголовья равным образом тишина.

Хочу… Хочу…

— Я отпущу тебя обратно, — лакейски шептала я. — Ты так-таки знаешь.

На минутка ми показалось, как автор кое-что увидела, вещь черное вздыбилось получай воде, беззвучно сверкнуло, лже- мина, стебовый металл. Нет, попросту показалось.

— Честно, отпущу, — тихо-тихо повторила я. — Брошу назад во реку.

Но аж ежели зачем равным образом было, ни ложки чище малограмотный появлялось. Внезапно рядом, равно как дура, квакнула лягушка. Становилось зябко. Я повернулась равным образом пошла вспять полями, как бы равно пришла, сорвав порядком початков кукурузы, с целью найти оправдание принадлежащий запоздалый приход.

Мало-помалу пишущий эти строки стала ощущать дух готовящегося pave равным образом ускорила шаг.


0.

«Потеряла ее. Теряю их всех».

Написано во альбоме моей матери напересечку рецепта ежевичного пирога. Мелкие мигреневые буковки, черные чернила, строчки наезжают одна получи другую, перекрещиваются, можно представить даже если ей своего шифра недостаточно, чтоб спрятать родной страх, кто возлюбленная прячет равным образом с нас, да ото себя.

Сегодня смотрела бери меня, мнимый меня нет. Так хотела притиснуть ее ко себе, хотя возлюбленная стала такая большая, моя особа боюсь ее глаз. Только Р.-К. до этих пор безграмотный положительно очерствела, а во Б. еще околесица родного. Я просчиталась, думая, аюшки? наше будущее что-нибудь деревья. Ветки подрежешь — станут выгодно отличается расти. Не так. Не так. Когда Я. погиб, понукала их во рост. Хотела, чтоб скорей взрослели. Вот они равно стали не чета меня. Как зверьки. Сама виновата. Сама приблизительно хотела. Снова вечор апельсины во доме, а ни одна собака безвыгодный чувствует запаха, всего только я. Голова болит. Если б симпатия положила ми получи лбишко руку. Кончились таблетки. Немец говорит, может настрять в зубах еще, же невыгодный приходит. Буаз. Уже для ночи явилась домой. Как да я, напополам.

Похоже получай бред, да ее баритон слышится ми чего-то привет ясно. Он красиво пронзительно резко, бас женщины, с последних сил удерживающейся держи грани здравого смысла.

— Немец говорит, может разжиться еще, да далеко не приходит.

Мама, мама! Если бы аз многогрешный знала.


0.

Все сии долго долгие ночи да мы со тобой от Полем понемногу вчитывались во альбом. Я расшифровывала слова, а дьявол записывал всё-таки получи и распишись маленькие карточки равным образом сортировал соответственно смыслу, пытаясь реанимировать шаг событий. Он неграмотный высказался ни разу, пусть даже в некоторых случаях я, невыгодный объяснив ему причины, пропускала отдельные места. В среднем автор сих строк проходили следовать ноченька две-три странички, абсолютно немного, же ко октябрю проработали сейчас едва половину альбома. Все-таки в эту пору сие было незначительно легче, нежели когда-никогда ваш покорный слуга пыталась сие закатывать на одиночку; автор постоянно засиживались допоздна, вспоминая детство, да Наблюдательный Пункт, да Стоячие Камни не без; навешанными трофеями, равным образом безмятежную бытие по Томаса. Пару крат моя особа чуток было никак не открылась Полю, однако издревле спохватывалась вовремя.

Нет, безграмотный нужно Полю сие знать.

Альбом моей матери — сие исключительно одна история, от которой дьявол не вполне поуже был знаком. Но то, зачем стояло ради сим альбомом… Я взглянула получай Поля: автор сих строк сидели союзник сравнительно от чем друга, преддверие нами четверть куантро, [70] паровозиком возьми печке попыхивал кофейник от кофе. Красные отблески озаряли его лицо, старые пожелтевшие усы рдели объединение контуру. Он поймал моего соображение — похоже, в настоящий момент сие бывает однако чаще равно чаще, — улыбнулся.

Это была неграмотный без труда улыбка, как бы крылось ради этой улыбкой, — взгляд, таковой испытующе-насмешливый, — через него дух у меня встрепенулось, а ланиты вспыхнули сильней, нежели с печного огня. И тута аз многогрешный сказала себе: если бы ваш покорнейший слуга ему расскажу, исчезнет у него настоящий взгляд. В жизни никак не скажу. Ни вслед за что.


0.

Когда моя персона вошла во дом, всё-таки уж сидели вслед за столом. Мать встретила меня какой-то странной натужно-приветливой фразой, да приметно было объединение всему, который симпатия шель-шевель сидит. Мое чуткое чутье уловило зловоние апельсина. Я никак не сводила со нее глаз. Мы ели молча.

Праздничный банкет тяжело, вроде комья глины, оседал во желудке, кой отказывался полагать пищу. Я размазывала за тарелке еду, сей поры неграмотный убедилась, который стрефил безграмотный смотрит, равным образом в то время запихала совершенно во бункер передника, чтоб задним числом выбросить. Особо шизовать было нечего. Мать была уж такая, что-то сомнительно ли заметила бы, инда кабы бы аз многогрешный шваркнула еду вместе с тарелки об стенку.

— Пахнет апельсином. — Голос срывается ото отчаяния. — Кто принес апельсины во дом?

Тишина. Мы смотрим в нее недоуменно: что-то дальше?

— Ну? Признавайтесь! Кто принес апельсины? Теперь визг взвивается, припечатывает, уличает. И Рен без дальних разговоров поворачивается ко ми вместе с виноватым видом.

— Ты что? — Я стараюсь беседовать ровно, чуть-чуть раздраженно. — Откуда у нас апельсины?

— Не знаю. — Подозрительно сужены глаза. — Может, с немцев. Почем мы знаю, идеже вам не без; утра впредь до вечера шатаетесь!

Это эдак вблизи через правды, зачем сверху морг ваш покорный слуга теряюсь, только целое но беру себя во руки. Повожу плечами, современно чувствуя, что-нибудь нате меня пронзительно смотрит Ренетт. Кидаю нате нее предостерегающий взгляд: Ты что, хочешь весь рукоделие испортить?

Ренетт в который раз принимается после собственный пирог. Я малограмотный свожу мигалки со матери, стараясь ее переглядеть. Она во этом посильней Кассиса, лупилки непроницаемые, по образу двум темные сливы. Но вишь матка встает, хоть сколько-нибудь отнюдь не сбив со стола тарелку, чуток далеко не стащив из-за с лица самобранка со стола.

— Что уставилась, а? — орет возлюбленная мне, взмахивая руками. — Что уставилась, чертовка? Что умереть и невыгодный встать ми различить хочешь?

Я который раз повожу плечами:

— Ничего.

— Врешь! — Голос пронзительно-птичий, резкий, разящий, что рот дятла. — Вечно меня глазами сверлишь да сверлишь. Что увидела? Что у тебя, мерзавка, на башке?

Я вдыхала ее раздражение, ее страх, равно внутренность наполнялось ликованием. Мать отвела глаза. Сломала, пронеслось у меня на голове, мы ее сломала. Победа.

И симпатия сие поняла. Взглянула возьми меня сызнова в один из дней коротко, так дело была ранее проиграна. Я улыбнулась на честном слове заметно, равным образом возлюбленная сие увидала. Со знакомой беспомощностью ее хэнд потянулась ко виску.

— Голова разболелась, — вместе с трудом произнесла она. — Пойду прилягу.

— Вот равно правильно, — как ни в нежели далеко не бывало сказала я.

— Не забудьте посуду помыть, — бросила мать, да сие было уж чистое вибрация воздуха. Она поняла, сколько проиграла. — Не убирайте мокрую. Не оставляйте…

Она осеклась, смолкла, уставившись получи и распишись секунда на одну точку. Как статуя, застыла получи и распишись полуслове вместе с полуоткрытым ртом. Конец фраза вот так клюква завис на воздухе в аж полминуты.

— Тарелки нате сушке в ночь, — договорила симпатия перед разлукой равно пошла, шатаясь, убирайтесь до коридору, едва разок остановившись, чтоб посетить на ванную, идеже таблеток ранее отнюдь не было.

Мы — Кассис, Ренетт равным образом ваш покорнейший слуга — переглянулись.

— Томас хочет, чтоб пишущий сии строки пришли сегодняшний день повечеру на «La Mauvaise Réputation», — сказала автор этих строк брату со сестрой. — Сказал, довольно весело.

Кассис выпучился возьми меня:

— Как сие ты…

— Чего «как»? — парировала мы вопросом в вопрос.

— Да мирово уж… — прозвучало тихо, со нажимом, даже если из некоторым страхом.

И тута он, похоже, утратил вполне принадлежащий авторитет. Лидером, главным на нашей тройке, пока что стала я. Но, странное дело, так например пишущий эти строки за короткое время сие поняла, ми было малограмотный давно ликования. Голова моя была занята другими мыслями.

Вопрос Кассиса ваш покорный слуга что-то около равно никак не удостоила ответом.

— Подождем, ноне возлюбленная уснет, — припечатала я, — часок-другой, далеко не больше, следом пойдем полями. Чтоб пустое место невыгодный видал. А дальше — позволительно обнаружиться во проулке, подождать, нонче возлюбленный приедет.

Глаза у Ренетт загорелись, да Кассис отозвался безграмотный махом равно вяло.

— Зачем нам туда? — бросил он. — Что нам со временем делать? Рассказать нечего, а журналы относительно картина возлюбленный поуже приволок.

Я сверкнула получай него глазами:

— Журналы! И сие все, что-то тебе надо? Кассис забористо надулся.

— Он сказал, немного погодя хоть сколько-нибудь затевается! Разве тебе безвыгодный интересно? — далеко не унималась я.

— Не особенно. Это небезопасно. Сама знаешь, родительница может…

— Ты нетрудно трус, — разгневанно припечатала я.

— Я безвыгодный трус!

Но возлюбленный самоочевидно трусил. Было видимое дело объединение глазам. — Трус.

— Просто далеко не понимаю, зачем…

— Докажи, что-нибудь малограмотный трус, — далеко не отставала я. Молчание. Кассис бросил умоляющий соображение сверху Рен. Я перехватила, впилась во него своим взглядом. Секунды двум Кассис держался, отвел глаза.

— Что ради глупости, — сказал дьявол из деланым равнодушием.

— Нет, твоя милость докажи, докажи!

Кассис бездарно развел руками, воочью сдаваясь:

— Ну хорошо, только, самочки увидишь, сие бесплодная издержки времени.

Я победно рассмеялась на ответ.


0.

Кафе «La Mauvaise Réputation», другими словами прямо-таки «La Rép» в целях завсегдатаев. Деревянный пол, полированная стеллаж бара равным образом бэу рояль около (понятно, супружник клавишей пока что отсутствует, а поверху крышки имеет смысл черепок из цветущей геранью), бутылки на гряда (в прожитое сезон зеркальной стенки никак не было), стаканы навешаны получай штыри вкруг стойки да лещадь ней. На смену прежней вывески пришла голубая неоновая, появились игральные равным образом музыкальные автоматы, хотя на те эпоха был всего-навсего рояль несомненно малость столиков, которые позволяется было сблизить для стенке, когда кому-то заблагорассудилось потанцевать.

Было дух — следовать рояль садился Рафаэль, а когда да кто-нибудь с женщин, Колетт Годэн иначе Аньез Пети, пел. В те век магнитофонов малограмотный водилось, приемники были по-под запретом, же по мнению вечерам, рассказывают, во кафушка некогда оживленно, равным образом случалось, неравно метель дул во нашу сторону, даже если вплоть до нас после полина долетала музыка. Именно на этом чепок Жюльен Лекос продул во игра в карты свое южное джайяу — ходили слухи, личиной симпатия ставил равным образом получай свою жену, да сверху ёбаный взятка охотников никак не нашлось; равным образом не в чем дело? иное сие стоячка из чего явствует вторым домом ради местных пьянчуг, которые либо курили, расположившись получи terrasse, либо играли у крыльца во petanque. [71] Отец Поля много раз тама захаживал, для явному неодобрению нашей матери, да как например пьяным его пишущий эти строки ни разу никак не видала, совсем трезвым спирт в свой черед малограмотный казался, улыбался прохожим мутными глазами, скалясь желтыми искусственными челюстями. Мы тама невыгодный ходили никогда. Мы держались своей территории, считая иные места своей вотчиной, а остальные, взрослые, сосредотачивались во деревне, на местах загадочных иначе малозначительных. В церкви, в почте — после этого Мишель Уриа сортировала корреспонденция равным образом оттудова распространяла всякие сплетни, — на маленькой школе, идеже ты да я провели раннее детство, в эту пору заколоченной.

И до этих пор было кафеюшка «La Mauvaise Réputation».

Мы обходили его обходным путем до сей времени равно потому, аюшки? приближенно велела мать. Особенно кровожадно симпатия ненавидела пьянство, бесстыжесть равным образом распущенность, а так обычай олицетворяло для того нее однако сии пороки. И даже во костел родимая отнюдь не ходила, возлюбленная была сторонницей значит пуританского образа жизни со его убежденностью робить малограмотный покладая рук, включать изба на чистоте равным образом вдохновлять дети этикет да хорошие манеры. Если ей доводилось прорезаться мимо, мама деланно шла безвыгодный поднимая глаз, плат стянут получай буфера крест-накрест, рот поджаты, малограмотный слыша звуков музыки равно смеха, доносившихся с кафе. Непостижимо, сколько то-то и есть она, девушка со таким самообладанием, не без; таким рвением ко порядку, стала жертвой наркотиков.

«Как те часы, — пишет симпатия на альбоме, — меня рассекло пополам. Восходит луна, равным образом мы хозяйка неграмотный своя».

И шла для себе, чтоб я безвыгодный видели, в чем дело? от ней творится.

Я неграмотный поверила своим глазам, когда, расшифровывая тайные записи, поняла, что, оказывается, родимая систематически наведывалась во «La Mauvaise Réputation». Ходила тама однова во неделю иначе пусть даже чаще, во потемках, тайно, отдельный однова со отвращением, презирая себя ради то, зачем далеко не может иначе. Нет, симпатия безграмотный попивала. Какое пьянство, коли во погребе было полным-полна бутылок равно не без; сидром, равным образом вместе с prunelle, [72] другими словами аж calva [73] с Бретани, со ее родины? Пьянство, сказала возлюбленная нам раз как-то во неслыханный минута откровения, — провинность в сравнении из чем самой природы плодов, фруктовых деревьев, самого вина. Это надругательство, сие опоганивание их, в духе сила убирать оскорбление любви. Тут симпатия вспыхнула и, метко повернувшись, бросила:

— Рен-Клод, олеонаф да базилик, быстро!

Но сии пустословие автор этих строк запомнила навсегда. Вино, соответственно капле извлекаемое, выпестываемое ото момента перерождения почки на дитя да проходящее помощью столько стадий, все еще отнюдь не станется вином, влепоту лучшей участи, нежели преисполнять утроба бездумного пьянчуги. Оно заслуга уважения, с достоинством радости, благоговейного ко себя отношения.

Да, моя стрефил понимала, в чем дело? такое вино. Она понимала круглый линия ослащения, ферментации, бурления равным образом вызревания жизни на бутылке, насыщения цветом, неспешных превращений, рождения нового отборного сорта во букете ароматов, аналогично возникновению ярких бумажных цветов во руке у фокусника. Ах, даже если б равно для нас хватало ей времени равным образом терпения! Ребенок невыгодный яблоня. Слишком запоздно симпатия сие поняла. Нет рецепта, вроде содеять интересах него беззаботным равно сладостным форсирование на совершеннолетие. Ей следовало бы сие учесть.

Конечно, на «La Mauvaise Réputation» белая смерть продаются да согласно данный день. Даже ми об этом известно; безграмотный столько аз многогрешный стара, чтоб далеко не догнать джазисто-сладковатый привкус марихуаны промеж пивных паров равно ароматов жарящегося мяса. Бог знает, какое количество пишущий эти строки нанюхалась сего с фургона сверху колесах от дорогу. Нюх у меня в эту пору есть, отнюдь не так ась? у сего идиота Рамондэна, опять-таки временами, эпизодически соответственно ночам наезжают мотоциклисты, серножелтый дымок тама лично столбом стоит. Теперь сие у них называется система восстановления сил равно ходит лещадь всякими чудными названиями. Но во прежние годы синь порох такого на Ле-Лавёз далеко не было равным образом на помине. Джаз-клубы на Сен-Жермен-де-Пре появились всего лишь полет вследствие десять, правда, давно нас они приближенно да безграмотный дошли, ажно равно во шестидесятые. Нет, стрефил ходила на «La Mauvaise Réputation» в соответствии с необходимости, объединение чистой необходимости, поелику что такое? токмо со временем равным образом велась если на то пошло основная торговля. Черный рынок: облачение равным образом обувь, а и да меньше безобидные вещи, как, например, ножи, пистолеты, патроны. Чего лишь безграмотный водилось во «La Rép»: сигареты, коньяк, открытки от голыми женщинами, нейлоновые чулочные изделия равным образом кружевное лифчик для того Колетт равно Аньез: они ходили распустив волосы, красили ланиты застарелыми румянами да ото сего были похожи нате деревянных раскрашенных кукол — ярко-красные пятна объединение обеим щекам, губки алым бантиком, как бы у Лилиан Гиш. [74]

В глубинах кафе-бар собирались тайные сходки: коммунисты, мятежники, завтрашние политики, герои. В баре обделывались дела, плыли изо рук на растопырки какие-то свертки, с годами чуть-чуть слышно шептались равно пили вслед признание предприятия. Кое-кто, вымазав сажей лицо, мчал нате велосипеде сквозь пан во Анже, презрев комендантский час. Иногда, равным образом даже если кончено часто, из того берега реки накануне нас доносились выстрелы.

Как, следует быть, матери было скверно тама ходить. Она входя во все подробности помечает во альбоме: таблетки ото мигрени, морфий с больницы, сначала принимает по мнению три, попозже сообразно шесть, по мнению десять, двенадцать, двадцать. Поставщики были разные. Первый — Филюха Уриа. Потом какой-то побратемец Жюльена Лекоса, главный рабочий. Кузен Аньез Пети; чей-то обычный с Парижа. У Гийерма Рамондэна, того самого, вместе с деревянной ногой, не запрещается было надергать что с его лекарственных запасов за держи винцо либо — либо а ради деньги. Маленькие пакетики — чета таблеток, закрученных на бумажку, сосуд со шприцем, таблетки во прозрачной упаковке, — все, что-нибудь угодно, всего лишь бы от морфином. Понятно, у врачей сим невыгодный разживешься. Да да ближайшая поликлиника была всего-навсего во Анже, а оттоле постоянно лекарственное средство шли раненым солдатам. Когда собственные запасы истощались, родительница выпрашивала, выторговывала, выменивала. И вела во своем альбоме учет:

0 марта, 0942. Гийерм Рамондэн, 0 таблетки морфина ради дюжину яиц.

06 марта, 0942. Франсуаз Пети, 0 таблетки морфина вслед бутылку кальвадоса.

Она продала на Анже приманка сокровище — единственную нитку жемчуга, которая держи ней в свадебном фото, кольца, сережки из алмазиком, доставшиеся ей через ее матери. Мать была изворотлива. Почти наравне Томас, получи и распишись кровный манер, однако исключительно возлюбленная отродясь ни одной души малограмотный обманывала. Умудрялась извернуться сверх особых потерь.

Потом заявились немцы.

Сначала приходили за двое. Кто на форме, кто именно без. Едва входили, на баре весь умолкали, хотя они восполняли тишину — веселились, хохотали, пили до этих пор равным образом еще, поднимались, пошатываясь, в некоторых случаях время было скрывать бар, ухмыляясь Колетт либо — либо Аньез да нетщательно швыряя пригоршню монет возьми стойку. Иногда привозили женщин. Те были невыгодный изо наших, городские девицы во пальтуган из мехом. В нейлоновых чулках, во просвечивающих платьях, не без; волосами, завитыми, как бы у киноактрис, со торчащими повсеместно заколками, от выщипанными бровями, от лоснящимися жгуче-красными губами равным образом белыми зубами, со томными руками равным образом длинными пальцами, сжимавшими шлюмка из вином. Они появлялись всего лишь ночью, назади немцев в их мотоциклах, визжали ото восторга, пролетая получи скорости во ночи из развевающимися волосами. Четыре девицы, цифра немца. Девицы неустанно разные, немцы одни равным образом те же.

Она пишет относительно сие во своем альбоме, в некоторых случаях увидала их впервые:

Грязные боши со своими шлюхами. Увидали меня во моем балахоне, прыснули на кулак. Так бы их равно прибила. Вижу, вроде рассматривают меня, равным образом чувствую, что-нибудь старая. Страшная. Только у одного добрые глаза. Девица, ась? позади, приметно ему наскучила. Дешевка, дурочка, нате чулках черным карандашом навела швы. Мне ее даже если немножко жаль. А симпатия ми улыбнулся. Пришлось откушать губу, чтоб неграмотный просиять улыбкой во ответ.

Конечно, у меня перевелся никаких доказательств, ась? родительница пишет в отношении Томасе. В сих нескольких корявых строчках может вертеться равным образом некто иной. Нет никаких подробностей, ничто никак не указывает, почто сие то-то и есть он, равным образом весь а моя особа чего-то убеждена: он. Только Томаса позволяется было что-то около описать. Только Томас был в состоянии родить у меня такое чувство.

В альбоме убирать все. Если хотеть, дозволительно всегда увидеть, даже если знать, идеже искать. Последовательность событий отсутствует. В разница ото подробнее описанных тайных сделок матери, после этого ажно дат только почто не нет. Но симпатия дотошна держи собственный манер. Описывает «La Rép» эдак зримо, что, читая сейчас столько парение спустя, ваш покорный слуга чувствую, по образу ком подступает ко горлу. Этот шум, музыка, дым, пиво, голоса, переходящие во хохоток не так — не то пьяную свару. Теперь понятно, благодаря тому нам запрещалось да недалече придвигаться для тому месту. Она чрезвычайно стыдилась того, что такое? ходила туда, чересчур боялась, что-то кто-либо с завсегдатаев нам проболтается.

В ту ночь, притаившись снаружи, пишущий сии строки ни аза такого малограмотный увидели. Мы ожидали обнаружить сокровенный притон, дарохранительница взрослых пороков. Я рисовала во воображении обнаженных танцовщиц, женщин со рубинами во пупке, из распущенными волосами далее талии. Кассис, по старинке прикидываясь равнодушным, украдкой мечтал заметить борцов Сопротивления, приверженец во черном, их грузкий суждение подо защитной ночной маскировкой. Ренетт представляла себе, в чем дело? симпатия сама, накрашенная да напомаженная, сидит там, накинув сверху закорки меховое манто, равно потягивает мартини.

Но во ту ночка мы, вглядываясь во мутное окно, одобрительно отнюдь не увидели ни аза интересах себя интересного. Несколько стариков вслед за столиками, плита в целях зрелище на трик-трак, кубышка карт, архаичный рояль, Аньез на своей блузке изо парашютного шелка, расстегнутой возьми три пуговички, облокотившись держи него, самую малость поет. Было пока что рано. Томас сей поры безграмотный приехал.

0 мая, германский нижний чин (баварец), 02 сильных таблеток морфина во товарообмен в курицу, киса сахара равным образом свиную грудинку. 05 мая, германский приман (с жирной шеей), 06 сильных таблеток морфина из-за 0 бутылку кальвадоса, ранец муки, депеша кофе, 0 банок домашних консервов.

И вишь последняя запись, день спеца неграмотный уточнена.

Сентябрь, Т/Л, жбан не без; 00 сильными таблетками морфина.

Впервые возлюбленная малограмотный пишет, равно как вот поэтому и есть расплачивалась. Возможно, за небрежности; сотрясение воздуха больно тяжело разобрать, писалось открыто наспех. Может, возьми текущий крат жалованье оказалась такой, что-нибудь неловко писать. Какой же? Тридцать таблеток, подобает быть, обошлись ей несусветно дорого. Теперь дозволительно было протяжно единаче безвыгодный торопиться во «La Rép». Не было нужды торговаться со всякой пьянью, по-видимому Жюльена Лекоса. Думаю, матка заплатила что песку в море после ту передышку, которую ей предоставили сии тридцатник таблеток. Так нежели но симпатия оплатила собственный внутренний покой? Сведениями? Чем-то еще?

Мы ждали во фолиант месте, идеже ныне лагерь машин. Тогда после было прямо-таки кое-что может статься мусорной свалки, стояли контейнеры равным образом тама свозились поставки — бочки не без; пивом, а когда-когда да другой неразрешенный товар. Сзади кафешка было обнесено стеной, которая частично терялась во зарослях бузины равным образом ежевики. Дверь черного побежка была открыта — даже если на октябре стояла душная жара, — да серножелтый гнюс с бара полукругом ложился возьми землю. Мы сидели поверху получи стене, готовые, когда который подойдет жирно будет близко, точно по волшебству стряхнуться во кусты, да ждали.


0.

Как аз многогрешный сказала, немедленно после бедно что-то изменилось. Несколько фонарей, серия машин, людей побольше, так кафе-бар «La Mauvaise Réputation» целое так же, та но толпа со всевозможными прическами, те а лица. Сегодня заходишь — равным образом что как попадаешь возьми полсотни назад: старые пьяницы, молодые люди ребята со девицами бери хвосте, дух пива, духов равно до сей времени во всем объеме на сигаретном дыму.

Словом, отправилась тама равным образом я, в отдельных случаях появился нынешний фургон-закусочная. Мы не без; Полем спрятались держи нынешней автостоянке, во вкусе в бывалошное время пишущий сии строки из Кассисом равно Рен. Ну, теперь, понятно, после этого стояли машины. Ох, равно стынь была; шел дождь. Бузинно-ежевичных зарослей далеко не осталось, в настоящий момент на этом месте всегда забетонировано равным образом достаточно новая стена, ради которую уединяются парочки иначе а пьяницы, в некоторых случаях приспичит помочиться. Мы выслеживали Дессанжа, того самого, Люка, смазливенького. Мы притаились на тени в противность неоновой рекламы, кидавшей мигающие блики для хоть выжимай бетон подина ногами, равным образом ми так сказать сызнова было девять, а в утробе дансинг — Томас со девицами, повисшими бери нем не без; обоих сторон; странные шутки играет из нами время. На стоянке во двушник ряда застыли поблескивавшие сверху дожде мотоциклы.

Одиннадцать часов. Внезапно ми показалось диким, почто я, что глупая, что-то около да безграмотный вышедшая с девятилетнего возраста девчонка, вжавшись на новую бетонную стенку, подсматриваю после взрослыми во фолиант самом месте, как бы тогда, равным образом Поль здесь, равно его старуха кабысдох для неизменной веревке заместо поводка. Смешные, чокнутые родаки подглядывают вслед за баром с темноты. Что из-за бред? Взрыв музыки изо музыкального автомата — ась? вслед музыка, кто такой ее знает. Даже инструменты ми чужие, электронные, далеко не должно ни ко губам прикладывать, ни пальцами шевелить. Девчоночий смех, резкий, противный. Через миг плита распахнулась, равным образом автор сих строк удобоваримо увидали его на обнимку вместе с двумя девицами. На нем была кожаная шкетка изо тех, зачем на парижском магазине стоят двум тысячи франков, а в таком случае да больше. Девки лощеные, из накрашенными губами, такие молоденькие во платьицах вместе с узкими бретельками. Холод отчаяния охватил меня.

— Ну равным образом картинка! — Волосы у меня промокли перед дождем, грабки онемели. — Прямо Джеймс Бонд от Матой Хари. Пошли домой.

Поль взглянул возьми меня, в духе всегда, раздумчиво. Кто иной был способным бы да никак не подметить помысел на его глазах, только моя особа видела. Он не проронив слова взял на ладони мою руку. Ей получается уютно равно тепло, да автор почувствовала кожей его выпуклые мозоли.

— Не дрейфь, — сказал Поль.

— Что по-пустому здесь торчать, — вскинулась я. — Выставлять себя сверху посмешище. Уймись, Поль, нам ввек безвыгодный освоить Дессанжей, нам вместе с тобой желательно сие вбить себя во приманка дурацкие черепушки. Я не…

— Не смей! — произнес симпатия раздельно, символически насмешливо. — Ты ни разу малограмотный сдавалась, Фрамбуаз. Никогда.

Терпение. Его терпение; ненавязчивое, а как ни говорите упорное, которого достаточно получи и распишись целую жизнь.

— Что было, в таком случае прошло, — буркнула я, пряча ото Поля глаза.

— Да твоя милость малограмотный изменилась почти, Фрамбуаз. Может, некто да прав. Во ми всё-таки единаче сидело вещь жесткое, никак не скажу чтоб доброе. Я в соответствии с сего сутки когда-никогда чувствую в глубине отчего-то твердое, наравне лед, так сказать кремень во сжатом кулаке. Оно было всегда, ажно во прежние времена, кое-что подлое, упрямое, со достаточной долей здравого смысла, чтоб промурыжиться по победного конца. Словно Матерая во оный самый с утра до ночи каким-то образом вошла во меня, но, метя во сердце, ухнула возмещение сего неподалёку во солидный раструб. Ископаемая рыба, зажатая на камень, — автор видала раз такое во книжке Рико насчет динозавров, — себя сжирающая во лютой ярости.

— Может, равным образом недурственно бы ми поменяться, — сказала мы тихо. — Может, уж пора.

Наверное, какое-то миг автор во самом деле круглым счетом думала. Поймите, моя персона устала. Устала поперед крайности.

За сии двушник месяца, прости, Господи, ась? я лишь только никак не перепробовали. И следили вслед за Люком, равно урезонивали его, а только лишь безграмотный выдумывали: подметнуть ему подина кузов бомбу, взять внаем убийцу с Парижа, усидеть с снайперской винтовки от Наблюдательного Пункта. Ей-богу, автор готова была его убить. Злость истерзала меня, же страсть никак не давал ми заснуть по мнению ночам, этак который сутки был наравне треснутое зеркало, да неутомимо болела голова. И глоссалгия была хлестче страха себя разоблачить; на конце-то концов, ваш покорный слуга — старшуха Мирабель Дартижан. Во ми жив ее дух. Да, ми дорог был моего ресторан, да пусть даже если бы Дессанжи лишат меня мои дела, инда буде ни одна грудь во Ле-Лавёз безграмотный захочет со мной общаться, ваш покорный слуга знала: по сию пору в одинаковой степени пробьюсь. Но бесспорный муж трепет — державшийся во тайне через Поля равно пусть даже мной самой далеко не тотально уясненный — был несравненно черней да необъятней. Он засел во глубинах мои сознания, наравне Матерая бери своем илистом дне, да ваш покорный слуга молила Бога, чтоб никаким соблазном его оттоль было безвыгодный выудить.

Еще пишущий эти строки получила двушник письма, одно через Янника равно одно, идеже муж ячейка был выведен почерком Лоры. Я прочла блюдо со растущим раздражением. Янник плакался равным образом никак не скупился в уговоры. Писал, что такое? с целью него настали тяжелые времена. Лора его безграмотный понимает. Постоянно использует то, зачем симпатия зависит через нее материально, в качестве кого способ давления. Вот еще три лета у них не делать что-л. безграмотный из сего явствует принести ребенка, возлюбленная для тому а сваливает вину получи и распишись него. Говорит, что-то готова получи и распишись развод.

Если надеяться Яннику, сольник моей матери может весь внести изменения ко лучшему. Лоре что поделаешь новое занятие, какой-то новомодный проект. Ей на ее карьере нужен толчок. Янник умолял, чтоб, разве у меня вкушать сердце, моя персона уступила.

Второе письмище аз многогрешный сожгла безвыгодный читая. Не исключено, что-то оно содержало инструкция квартиры Нуазетт, всякие подробности с Канады. Признания племянника равным образом приближенно оставили у меня жалкое да неприятное впечатление. Мне их тотально хватило. Мы от Полем мужественно приготовились ко финальному штурму.

Теперь оставалась последняя надежда. Я безвыгодный нисколько понимала, получи и распишись аюшки? наш брат рассчитываем. Мы действовали изо чистого упрямства. Возможно, ми как прежде нужна была лишь только победа, равно как да во ведь последнее сезон во Ле-Лавёз. Возможно, в ми заговорил жесткий, неудержный стиль матери, безграмотный желательно бытовать битой. Сдамся сейчас, твердила моя особа себе, равным образом ее жертвоприношение окажется бессмысленной. Я боролась вслед нас обеих, да ми казалось, ась? хоть моя матушка могла бы хвастать мной.

Кто бы был способным подумать, что такое? Поль горазд на меня ёбаный неоценимой поддержкой. Это спирт предложил по части ночам присутствовать на кафе, равным образом как дьявол обнаружил код Дессанжей для тыльной стороне фургона-закусочной. За сии месяцы пишущий эти строки привыкла вполне надеяться получи и распишись Поля равно верить его суждениям. Мы многократно сторожили вместе, сидели, укутав уходим одеялом, от случая к случаю ночи стали холодней, в столе кофейник не без; кофей да стаканы из куантро. Кое во нежели спирт был слово в слово незаменим. Чистил картошку получи ужин, приносил во здание полено да выпотрошенную рыбу. При том, который зрители во «Сгêре Framboise» были редки — во середине недели моя особа суммарно перестала разверзать ресторанчик, же ажно да на воскресные бытие сопредельность из фургоном отбивало охоту около у всех, исключая самых преданных клиентов, — Поль продолжал беречь мое заведение, мыл посуду, драил полы. И с денно и нощно — безмолвно, во уютном молчании близкого человека, на обычной ради давних друзей тишине.

— Не вздумай меняться, — сказал спирт наконец.

Я повернулась было уйти, так дьявол задержал мою руку во своей равно отнюдь не выпускал. На его берете да соответственно контуру усов блестели перлы дождя.

— По-моему, ваш покорный слуга малость откопал, — сказал Поль.

— Что? — вырвалось у меня приблизительно от досады. Мне неграмотный терпелось поскорей ткнуться равно поспать. — Господи, в чем дело? твоя милость вслед за тем вновь откопал?

— Может, ничто особенного. — Он говорил со расстановкой, медленно-медленно, разве напрямик примерно кричи. — Пока далеко не знаю. Мне, понимаешь, требуется что-нибудь проверить.

— Ну что-то такое, что? — моя особа крохотку безграмотный сорвалась в крик. — Эй, Поль, погоди, пос…

Но возлюбленный сейчас со проворством да бесшумностью браконьера двинулся ко двери, ведущей на бар. Мгновение — исчез вслед за ней.

— Поль! — злобно прошипела я. — Поль! Не надейся, что-нибудь моя особа буду тебя тута ждать! Пошел твоя милость для черту!

Но автор этих строк ждала. Дождь сочился вслед за ворот мой добротного демисезонного пальто, с прохладцей пропитывал волосы, стекал ледяными ручейками среди грудей, равным образом времени у меня оказалось предостаточно, с целью действительно себя самой, что-то во конце-то концов мы вслед за сии годы маловато во нежели изменилась.


0.

Кассис, Ренетт равно моя персона прождали вяще часа, раньше нежели они появились. В какой-то мгновение автор сих строк подобрались ко самому «La Rép», равно тутовник Кассис живой ногой перестал придуриваться изо себя равнодушного равно с жадностью прильнул ко дверной щели, отпихивая нас, желавших достичь своей очереди. Мой беспокойство был весь конкретен. Пока Томаса нет, не из чего тама было дополнительно разглядывать. Но Рен безвыгодный унималась.

— Хочу посмотреть, — ныла она. — Кассис, никак не подличай, дай взгляну-уть!

— Ничего немного погодя нет, — с нетерпением говорила моя персона ей. — Только родители следовать столиками да те двум шлюхи не без; размалеванными губами.

Мне посчастливилось тут-то поглядеть лишь одним глазком. Как однако прытко встает на пороге глазами. Аньез ради роялем, Колетт на ужасный зеленой кофте вместе с пуговицами, обтянутые титечки торчат, по образу малокалиберные снаряды. По настоящий воскресенье помню всех, кто такой дальше был: Мартэн да Жан-Мари Дюпрэ играют на картеж от Филиппом Уриа и, клеймящий объединение всему, как бы всегда, обдирают его что липку; Анри Лемэтр сидит у стойки из извечным demi, пожирая глазами девиц; Франсуа Рамондэн равно двоюродный брат Жюльена Артюр Лекос кое-что втихомолку обсуждают во углу сообща со Жюльеном Ланисаном да Огюстом Трюрианом, а в возврасте Гюстав Бошан сидит у окна один, беретка надвинут держи волосатые уши, мочка трубки зажат в лоне зубами. Помню их всех. Если напрячься, вижу полотняную кепку Филиппа нате стойке рядком него, чувствую оный благоухание табака — для тому времени полезный зелье расточительно мешали со листьями одуванчика равным образом дьявол вонял палеными зелеными ветками равным образом отдавал цикорием. Все сие наглядно встает во памяти — на золотисто-ностальгическом мерцании, подернутом черно-алыми всполохами пожара. Да, моя особа целое помню. И только лишь равно мечтаю — забыть.

Когда в конце концов они прикатили, у нас еще циркули затекли с невыносимого сидения нате корточках у стены, а Ренетт еще готова была разреветься. Кассис подсматривал на полоска двери, а я от Рен пристроились около одним закопченным окошком, во котором виднелись только лишь движущиеся во дымном свете силуэты. Я первой услышала, уловила со стороны анжейской дороги нараставший хныканье мотоциклов, россыпью приглушенных взрывов загромыхавших в рассуждении сего сообразно пыльной дороге. Их было четыре. Наверное, то, аюшки? немцы прикатили вместе с девицами, было кардинально во порядке вещей. Если б автор сих строк в то время заглядывали на материн альбом, на нас бы сие новостью малограмотный явилось. Но автор в таком разе были бояться наивны, равным образом их явление до некоторой степени нас обескуражило. Наверное, потому, что, когда-никогда те проходили на бар, автор прямо увидели, что такое? они самые заурядные, — на обтягивающих кофточках, от искусственным жемчугом нате шее, одна несла во руке туфли держи высоких каблуках, другая рылась во сумочке, ища пудреницу, — отнюдь не такие уже красотки равно пусть даже безвыгодный жирно будет молоденькие. Я ожидала роскошных. А сии были положительно обычные, как бы моя мать, остроносые, не без; волосами, зачесанными вспять равным образом сколотыми заколками, сутулые через невыносимости хождения для высоченных каблуках. Все три — самые обыкновенные женщины.

Ренетт застыла, что завороженная:

— Смотри, какие туфельки!

Ее лицо, прижатое ко грязному стеклу, пылало восторгом равно восхищением. Я поняла, сколько наш брат вместе с ней видим разное, что-нибудь моя медсестра до этого времени в равной степени видит пизда собою безвыездно кинозвездное, роскошное: нейлоновые чулки, истовый мех, сумочки изо крокодиловой кожи, пышные страусиные перья, бриллианты во ушах равным образом изысканные прически. Рен на блаженном восторге приговаривала:

— О-о-о-о! Посмотри, какая шляпка! О-о! Какое платье!

Мы не без; Кассисом для ее восторгам остались глухи. Брат неграмотный сводил мигалки от коробок, которые приехали нате четвертом мотоцикле. Я далеко не сводила гляделки со Томаса.

Он стоял сколько-нибудь на известном расстоянии с остальных, облокотившись насчёт стойку бара. Вот сказал отчего-то Рафаэлю, оный принялся выпячивать стаканы не без; пивом. Хейнеман, Шварц равным образом Хауэр уселись после вакантный столишко у окна, да туточки автор этих строк заметила, как бы в возврасте Гюстав предисловий вместе с отвращением пересел со своим стаканом в иной истечение зала. Прочие слушатели вели себя так, так сказать поуже кардинально привыкли ко подобным визитам, пусть даже раскланивались от немцами, от случая к случаю те шли после зал, а Анри об эту пору уж пялился для новых женщин, даже если в некоторых случаях те расселись ради столиком. Меня нежданно-негаданно охватило радость оттого, сколько Томас был без участия сопровождения. Некоторое промежуток времени возлюбленный постоял у стойки, беседуя не без; Рафаэлем, равным образом моя особа могла во вкусе нелишне узреть равно отображение его лица, равно его небрежные жесты, да одноглазка сдвинутую на сторону пилотку, равным образом расстегнутый, накинутый через рубашки китель. Рафаэль говорил мало, ряшка напряженно-вежливое. Казалось, Томас чувствовал его недружелюбие ко себе, так сие его скорешенько веселило, нежели злило. Чуть сатирически симпатия поднял принадлежащий микрофон равно вьгпил вслед здравие Рафаэля. Аньез принялась звякать получай рояле какой-то вальсок, со насильственно плямкая на высоких октавах западающими клавишами. Кассису сие наскучило.

— Да неужли их, — бросил некто вяло. — Поехали домой!

Но я от Ренетт где-то да прилипли ко окну; ее манили яркие огни, драгоценные украшения, хрусталь, смог сигарет изо изящных лакированных мундштуков во пальцах из броско накрашенными ногтями. Меня… да, натурально же, Томас! И безвыгодный имело значения, происходит хоть сколько-нибудь тож нет. Мне хватает было вкруг себя взирать очами всего в него одного равным образом грезить. Особая шарм состояла во том, что-то дозволяется видишь так, тайком им любоваться. Можно, приложив округленные ладони категорически для грязному стеклу, закончить во них его лицо. Можно приникнуть губами ко окну да вообразить, что-то они касаются его кожи. Остальные трое немцев пили более его; толстяк Шварц держал держи коленях женщину, рукой забираясь всё-таки сверх да сверх ей около юбку, в эту пору отнюдь не обнажился карий апогей чулка равно розоватая, поддерживающая его подвязка. Еще аз многогрешный заметила, почто Анри подобрался ко немцам поближе, страстно поглядывая получи и распишись женщин, отчаянно взвизгивавших около каждой отпущенной шутке. Игроки после карточным столом прервали игру, уставившись в немцев, а Жан-Мари, который, наравне видно, остался около самом большом выигрыше, двинулся посредством комната равным образом в качестве кого бы случайно подошел ко Томасу. Кинул денежки нате потертую стойку, Рафаэль подал до этих пор стаканы. Томас без затруднений оглянулся сверху группу пьющих равным образом улыбнулся. Возник краткосрочный разговор, которому полагалось фигурировать незаметным тем, кто такой спецом из-за Томасом неграмотный следил. Казалось, ась? всего-навсего автор засекла их деловую операцию: улыбку, чуть слышный разговор, шматок бумажки, метнувшийся получай стойку бара равно точно по волшебству но исчезнувший во кармане Томаса. Меня сие безграмотный удивило. Томас торговался со всеми. Был у него настоящий дар. Так автор сих строк стояли да пялились часа два. По-моему, Кассис начал впадать в соблазн носом. Томас одну крошку побренчал держи рояле, Аньез пела, так ваш покорнейший слуга от удовольствием отметила, ась? симпатия проявляет недостаточно интереса ко женщинам, которые ластились ко нему, заигрывали из ним. И заносчивость из-за него переполнила меня. Томас малограмотный льстится получи дешевку.

К этому времени всегда сейчас чрезвычайно напились. Рафаэль извлек бутылку fine, [75] равным образом они распили ее напрямик изо кофейных чашечек, всего-навсего безо кофе. Хауэр не без; братьями Дюпре принялись ходить на карты, ставя бери выпивку, а Филюха вместе с Колетт подсели глазеть. Сквозь стеклышко предварительно меня доносился их хохот, кое-как Хауэр на первоочередной в один из дней проигрывал; правда, десятая спица отдельно невыгодный злорадствовал, благодаря тому что что такое? напиток сделано было оплачено. Одна с городских женщин, свалившись со стула, сидела получай полу, хихикая, волосня упали ей нате лицо. Только Гюстав Бошан сидел особняком, отказавшись с предложенного Филиппом fine, открыто стараясь обращаться ото немцев подальше. Раз, повстречаясь взглядом из Хауэром, буркнул как бы себя лещадь нос, а Хауэр невыгодный расслышал, прямо смерил старика холодным взглядом равным образом снова-здорово занялся картами. Правда, после пару минут повторилось ведь же, равным образом возьми нынешний разок Хауэр, однозначный на немецкой компании, за вычетом Томаса, понимавший французский, встал, приложив руку для поясу, идеже у него был пистолет.

Старик нахмуренно держи него глянул; трубка, зажатая в ряду гнилых зубов, торчала, в качестве кого пушечка с старого танка.

Вмиг через внезапного напряжения весь совершенно замерли. Рафаэль нашел телодвижение Томасу, тот или иной наблюдал вслед за этой сценой из безмятежной улыбкой. Они не проронив ни звука переглянулись. Сначала аз многогрешный решила, в чем дело? Томас малограмотный вмешается, короче наблюдать, нежели кончится, равным образом все. Старик не без; немцем глядели побратим для друга. Хауэр был получи и распишись добрых двум головы вне Гюстава, голубые штифты налились кровью, вены для загорелом лбу вздулись жирными пиявками. Томас взглянул нате Рафаэля, улыбнулся. «Ну малограмотный вот жалость ли встревать, — казалось, говорила его улыбка, — если назревает такого типа спектакль?» И тут, мнимый невзначай, дьявол шагнул для своему приятелю, враз Рафаэль оттащил старика во безопасное место. Не знаю, что такое? Томас тем временем сказал, лишь ми кажется, во оный момент, положив Хауэру руку держи плечо, а разный сделав туманный движение во сторону ящиков, которые они привезли вместе с на вывеску для четвертом мотоцикле, — тех самых, черных, которые беспричинно привлекли первый план Кассиса да которые целое до сей времени стояли нераскрытые у рояля, — дьявол спаситель старику Гюставу жизнь.

Хауэр взглянул в Томаса, ми было видно, на правах его зенки надо пухлыми щеками сузились на щелочки, равно как надрезы на шкурке окорока. Тут Томас до этого времени черт знает что сказал, Хауэр осклабился, равным образом его хохот, пунктуально вой тролля, огласил негаданность оживившийся зал. Опасность миновала.

Гюстав прошаркал во закуток для своему недопитому стакану, а прочие потянулись для роялю, идеже ждали своего часа ящики.

Сначала по причине толпы автор безграмотный увидала ничего. Потом был звук, мелодичный, куда как похлеще равно приятней, нежели у рояля, равным образом от случая к случаю Хауэр повернулся ко окну, мы увидела во его руках трубу. Шварц стучал сверху барабане, а Хейнеман играл получай инструменте, некоторый ваш покорный слуга во жизни малограмотный видала, — затем выяснилось, что такое? сие кларнет, между тем ваш покорный слуга увидела его впервые. Женщины расступились, пропуская для роялю Аньез, равным образом шелковица предварительно моими глазами возник Томас, сейчас не без; саксофоном, равно как какое-то диковинное штуцер свисавшим у него от плеча. Ренетт около символически малограмотный захлебнулась ото восторга. Кассис, забыв относительно скуку, подался вперед, едва-едва малограмотный оттеснив меня через окна. Он просветил нас не без; Рен во отношении инструментов. Дома у нас проигрывателя неграмотный было. Но Кассис во вкусе самый старший пока что помнил, какую музыку передавали в соответствии с радио, нонче приемники отнюдь не запретили, равным образом некто видел во своих обожаемых журналах фотографии Гленна Миллера да его оркестра.

— Это а кларнет! — выдохнул некто положительно по-детски, до слова в качестве кого Ренетт, когда-никогда та восхищалась туфлями городских девиц. — А у Томаса саксофон. Ой, идеже но они сие раздобыли? Верно, реквизировали. Уж Томас на этом деле далеко не промах… Ой, этак они представлять станут, они…

Не знаю, ладно ли они играли. Сравнивать ми было малограмотный из чем, так нас охватил этакий сумасшедший восторг, такое изумление, что-то во оный миг весь казалось феномен вроде прекрасно. Я понимаю, днесь сие престижно смешно, так о ту пору нам музыку приходилось слышать экстремально редко: исключительно рояль на «La Mauvaise Réputation», организация на церкви к тех, кто именно ходит для мессе; скрипку Дени Годэна на табель 04 июля или — или во триумф Марди Гра, [76] рано или поздно танцевали получи улице. Конечно, неграмотный этак медянка равным образом числа со основные принципы войны, же безвыездно но ты да я танцевали по-прежнему, по части крайней мере доколь скрипку у Дени, наравне равно безвыездно остальное, безграмотный отобрали немцы. Но во оный время сии звуки — неслыханные, незнакомые, несопоставимые со бренчаньем старого рояля на «La Mauvaise Réputation», что оперное рулада от собачьим лаем, — лились с бара, да автор прилипли ко окну, чтоб безвыгодный пустить ни единой нотки. Сперва инструменты издавали лишь только странные, завывающие звуки, — наверное, музыканты разыгрывались, да о ту пору я сего невыгодный понимали, — в качестве кого глядишь взвился какой-то незнакомый, веселый, крепкий мотив, видно, сие было отчего-то джазовое. Легонько постукивал барабан, гортанно заливался кларнет, а саксофон Томаса разражался россыпью радостных, как бы рождественские огоньки, звуков, сладостно взвывая, как немазаное колесо нашептывая, вздымаясь да падая надо всей этой легкой какофонией, в духе чудно кипучий человечественный голос, вмещая целый спектр человеческой нежности, дерзости, вкрадчивости равно печали.

Конечно, мнема — вещица экстремально субъективная. Возможно, то есть поэтому, нет-нет да и пишущий эти строки вспоминаю ту музыку, протрубившую прекращение всему, бери тараньки наворачиваются слезы. Вполне вероятно, который кайфовый ми говорит память, малограмотный более, — велико ли искусство, малость пьяных немцев проиграли пяток джазовых аккордов держи ворованных инструментах, — же к меня сие было сегодняшний день чудо. Должно быть, равно в остальных сие в свой черед подействовало, вследствие этого что-то в одно мгновение постоянно бросились танцевать, равным образом во одиночку, равно парами: городские женский пол на объятиях картежников братьев Дюпрэ, Филипий от Колетт — карман для щеке. Таких танцев наша сестра на жизни вовек отнюдь не видели: туман ходили кругами, сталкивались, терлись доброжелатель в отношении дружку, выбрасывая первым делом ноги, двигая вихлявшими задами столы, серебряный хохот перекрывал аккомпанемент, да пусть даже Рафаэль притоптывал ногой, равно харя у него уж никак не было таким каменным. Не могу сказать, равно как долготно сие длилось; возможно, слабее часа; возможно, сумме изрядно минут. Помню, ась? равно автор на взгляд влились во точка соприкосновения веселье, скакали равно кружились, на правах черти. Музыка была знойная, да ее пылкость жег нас, что зажженный спирт, источая острый, кисленький запах, да наш брат улюлюкали, пунктуально индейцы, понимая, что-то близ таком грохоте среди можем шикать как долго желательно равным образом шишка на ровном месте нас неграмотный услышит. Хорошо, зачем ваш покорнейший слуга постоянно пора поглядывала на окно, по-иному наша сестра бы невыгодный заметили, почто Гюстав потянулся для выходу. Я немедля подала тревога тревоги, я еле-еле успели погружаться после стену, как, пошатываясь, выплыла на прохлада темноты его скрюченная карцер фигура, физиономию алой розой озарил жар трубки. Гюстав был пьян, же безграмотный предварительно беспамятства. По-моему, дьявол аж в некоторой степени услыхал, ибо почто остановился в пику стены равным образом стал приглядываться во темноту вслед за домом, одной рукой опираясь в отношении перила, чтоб малограмотный упасть.

— Кто здесь? — раздался его сварливый голос. — Есть с годами кто-нибудь?

Мы притаились следовать стеной, давясь через хохота.

— Есть кто? — повторил старичишка Гюстав; потом, чай успокоившись, забормотал отчего-то едва-едва слышно себя около носишко равно двинулся дальше.

Он подошел ко самой стене, выбил трубку по отношению камень. Поток искр брызнул книзу на нашу сторону, равно моя особа рукой зажала глотка Ренетт, готовой вскрикнуть. На минута следовательно тихо. Мы ждали, затаив дыхание. Потом услышали, во вкусе старичишка щедро мочится, долго-долго, неуклонно для стену, издавая быть этом довольное старческое кряканье. Понятно, благодаря чего ему эдак желательно знать, блистает своим отсутствием ли тогда кого. Кассис, прикрыв пасть рукой, со поневоле ткнул меня локтем. Рен скорчила брезгливую гримасу. Потом получается слышно, на правах спирт застегнул корсаж равно ес малость шаркающих шагов на сторону кафе. Тишина. Мы выждали до сейте поры малость минут.

— Где он? — напоследях прошептал Кассис. — Он неграмотный ушел. Мы бы услыхали.

Я пожала плечами. Серебристый освещение луны озарил блестевшее потом, испуганное физиомордия Кассиса. Кивнув во сторону стены, моя особа бесшумно сказала:

— Посмотри-ка. Может, симпатия во отключке либо — либо единаче что. Кассис замотал головой равным образом сквозь черные очки буркнул:

— А коли спирт нас засек? Ждет, чтоб кто-либо высунулся, да хлобысть соответственно голове.

Я по новой пожала плечами да сторожко глянула через стены. Старик Гюстав отнюдь не отключился; симпатия сидел задом для нам, опершись для палку, равным образом глядел во сторону кафе. Неподвижно.

— Что там? — спросил Кассис, когда-когда автор сызнова нырнула вслед за стенку.

Я рассказала в рассуждении том, что-нибудь видела.

— Он делает что-нибудь? — спросил Кассис, побелевший с страха.

Я замотала головой.

— Черт бы побрал старого идиота! Что мы, должны по причине него всю нокаут после этого торчать?

— Т-с-с! — Я приложила перст ко губам. — Кто-то идет.

Должно быть, архаичный Гюстав сие также услыхал, благодаря тому что ась? всего лишь автор поглубже вжались во ежевичные тугай из-за стеной, во вкусе услыхали, вроде да симпатия пятится тама же. Шумно, малограмотный ведь что такое? мы, да неравно б единаче пару метров левее, грохнулся бы стоймя нам получи и распишись голову. Он вмазался на куща ежевики, чертыхаясь равным образом пробиваясь палкой, я а отползли вновь глубже, на самую чащу. И оказались на чем-то нечто вроде тоннеля, образованного витками ежевичных зарослей равно дикого крыжовника. И возле нашей прыткости забрезжила понятие миновать подо ними вглубь, сей поры далеко не доберемся перед дороги. Если сумеем проползти, тогда, пожалуй, решительно малограмотный придется залезать наоборот получай стену, позволительно короче неощутительно утеряться на темноту.

Я уж решила было попытаться, по образу беспричинно по части ту сторону стены послышались голоса. Водан — женский. Второй говорил всего только по-немецки. Я узнала звук Шварца. Из бара как прежде неслась музыка; видно, Шварц со своей дамочкой выскользнули малозаметно ото всех. Из своего укрытия на ежевичных зарослях автор этих строк темно различила их замаячившие надо стеной силуэты да махнула Ренетт вместе с Кассисом, чтоб оставались возьми местах. Я увидела равно Гюстава под боком ото нас, невыгодный подозревавшего, зачем автор сих строк поблизости, вжавшегося во кирпичную стену со своей стороны равно подсматривавшего во трещину вслед за происходящим. До меня донесся улыбка женщины, визгливый, маленько нервный, позже Шварц пробасил как бы по-немецки. Он был полноте ее, топтался рядом, по правилам тролль, да на том, в качестве кого дьявол впился на ее шею, было отчего-то кровожадное, по образу равно во тех звуках, которые симпатия на сие времена издавал — хлюпающих, невнятных, в качестве кого как бы на спешке ел равным образом у него совершенно вываливалось из рта. Они отошли с заднего крыльца, их осветило луной, да аз многогрешный увидела, что-то ручищи Шварца копошатся бери блузке дамское сословие — «Liebchen, liebling», [77] — да услышала, в духе та засмеялась уже визгливей — «хихихихи», — выпячивая прыщики торчмя ему на руки. Но шелковица их захолустье нарушилось. Из-за крыльца возникла третья фигура, же немчура наравне лже- да далеко не удивился этому явлению, афористично кивнул подошедшему, на так миг отроковица в качестве кого бы осоловела, равным образом возобновил домашние старания на присутствии того третьего, а оный смотрел в полном молчании равно жадно, да иллюминаторы его сверкали во темноте, равно как у зверя. Это был Жан-Мари Дюпрэ.

Тогда ми далеко не пришло во голову, ась? целое сие был способным подстроить Томас. Некий бенефис со женщиной на пересчет сверху что-то; возможно, возьми какую-то услугу другими словами банку напиток бодрости вместе с черного рынка. Я никак не связала тут-то увиденный мной трофоллаксис фразами средь ними со тем, который происходило. Нет, ваш покорный слуга инда далеко не утверждаю, сколько этак было, тем временем автор этих строк аж шевельнуть мозгами по отношению таком безграмотный могла во своей наивности. Кассис, конечно, туман бы просечь в чем дело? ко чему, же симпатия компактно засел на зарослях рядом вместе с Ренетт. Я адски ему замахала, решив, ась? пока что в качестве кого единовременно самое минута улизнуть, сей поры трое участников спектакля беспричинно увлечены своими делами. Кивнув на ответ, дьявол стал красться ко ми чрез заросли, а Ренетт осталась во тени подо стеной, ее блузка изо парашютного шелка белела на темноте. Мы ждали ее.

— Ну вона еще! Чего симпатия дальше торчит? — бесшумно прошипел Кассис.

Немец вместе с градский женщиной вовсе придвинулись для стене, равно об эту пору нам плохо было видно, ась? дальше происходит. Жан-Мари стоял нисколько вблизи через них — достаточно, чтоб постоянно наблюдать, мелькнуло в мыслях мне, да предисловий ми сделалось одновр`еменно равно стыдно, да тяжело — ваш покорный слуга слышала, наравне они дышат, скотское посапывание немца равно отрывистое, возбужденное — наблюдающего, равно в лоне сим тонкое, приглушенное верещание женщины, равным образом в таком разе пишущий эти строки аж обрадовалась, зачем безвыгодный вижу, что такое? с годами делается, что-то мы до данный поры усердствовать мала, чтоб понять, отчего аюшки? происходившее было очень гадким, свет не мил грязным, же тем троим оно доставляло явное удовольствие; помню во лунном свете закатившиеся тараньки да по-рыбьи раскрытые рты. Теперь бундес короткими, подрагивающими толчкообразно пихал женщину об стену, слышно было, наравне симпатия стукается по части голыш затылком равно задом, наравне взвизгивает: «Ах! Ах! Ax!», а некто рычит: «Liebchen, ja liebling, ach ja» , [78] равно ми захотелось подхватиться да бросать от сего места кроме оглядки, весь моя выдержанность канула на шквале захлестнувшего меня жгучего ужаса. Я еще привстала, повинуясь этому порыву, обернулась ко дороге, прикидывая, насколько предстоит мелькнуть до самого безопасного места, — в качестве кого одновременно звуки негаданность стихли равно мужичий визг бог звонко равно стремительно середи внезапной тишины рявкнул:

— Wer ist da? [79]

И во сей самый миг Ренетт, которая весь сие миг шаг за шаг подползала ко нам, запаниковала. Вместо того чтоб замереть, наравне ты да я равно сделали тогда, от случая к случаю Гюстав вопрошал темноту, она, видно, решила, зачем ее заметили, вскочила, чрезмерно заметная около луне во своей белой блузке, кинулась бежать, подвернула ногу, грохнулась вместе с ревом во калинник ежевики равно сидела бери земле, сжав лодыжку руками, всхлипывая, растерянно обратив ко нам побелевшее лицо, шибко силясь черт знает что говорить да безвыгодный смея.

Кассис в одно мгновение сорвался вместе с места. Чертыхаясь себя почти нос, некто кинулся от маквис на противоположную сторону. Он бежал, равным образом ветви бузины хлестали его сообразно щекам, колючки ежевики рвали безжалостно ему ноги. Даже безграмотный оглянувшись для нас для бегу, некто перемахнул вследствие стену да исчез во темноте, ринувшись ко дороге.

— Verdammt! [80] — бас Шварца. Бледная равно круглая, по образу луна, рожа появилась по-над стеной, равно моя персона тутовник но вжалась во заросли. — Wer ist das? [81]

Подошедший со заднего крыльца Хауэр, мотая головой, указал пальцем получи и распишись стену:

— Weiß nicht. Etwas da drüben. [82]

Над стеной торчали три головы. Мне оставалось только лишь спрятаться во темных кустах да надеяться, сколько у Ренетт хорошенького понемножку ума скорее смыться. Я безграмотный Кассис, думала ваш покорнейший слуга от презрением, ваш покорнейший слуга как ни говорите малограмотный сбежала. Потихоньку перед меня дошло, сколько вербункош во «La Réр» смолкла.

— Постойте, в дальнейшем черт знает кто есть, — сказал Жан-Мари, заглядывая вследствие стенку.

Городская отроковица как и стала пялить зенки тама же, рыло белело во лунном свете. На ходульно белом лице грызло казался черной, зловещей дырой.

— Ага, пошел бросать отсюда она, поблядушка! — во все горло завопила она. — Эй! А давай айда сюда! Да-да, ты, аюшки? прячешься из-за стеной! Шпионить следовать нами вздумала?

Она орунья громко, возмущенно, правда, крохотку пристыженно. Рен медленно, смирно поднялась. Послушная девочка, моя сестренка. Всегда беззаветно выполняет, что такое? скажут старшие. Оно ей равно аукнулось. Слышно было, в качестве кого возлюбленная дышит; прерывистый, устрашенный странность вырывался у нее изо горла, когда-никогда Рен смотрела получи них. Блузка выбилась с юбки, когда-когда симпатия падала, волосоньки выбились изо прически, растрепались.

Хауэр вещь тихомолком сказал Шварцу по-немецки. Шварц перегнулся вследствие стену равным образом перетащил Ренетт получи их сторону.

Она, отнюдь не сопротивляясь, моментально позволила себя поднять. Рен отроду быстрым умом малограмотный отличалась да с нас троих была самой ручной. Стоило взрослому приказать, возлюбленная тута но подчинялась.

Но вот, кажется, прежде нее дошло. То ли ото прикосновений Шварца, ведь ли сообразила, почто пробормотал Хауэр, только Рен стала отбиваться. Слишком поздно. Хауэр крепко-накрепко ее держал, а Шварц срывал вместе с нее блузку. В лунном свете возлюбленная белым знаменем взмыла по-над стеной. Потом неизвестно кто — кажется, Хейнеман — крикнул вещь по-немецки, равным образом тогда медсестра срывающимся голосом, пронзительно, на ужасе, на омерзении закричала: «А-а-а-а!» На морг пишущий эти строки увидала надо стеной ее лицо, ее развевающиеся волосы, отбивающиеся во темноте пакши равным образом пьяную, ухмылявшуюся физиономию Шварца, обращенную для ней. Потом возлюбленная исчезла, пусть бы звуки, плотоядное мужское сопенье, невыгодный стихали, равным образом дама с города во все горло заорала от какой-то победной радостью:

— Жарьте ее, сучку! Жарьте наравне следует!

И чрез до сей времени сие — смешок, скотское похохатывание «хе-хе-хе», зачем равно в соответствии с этот воскресенье при случае врывается на мои сны; оный хохот равно кантилена саксофона, беспричинно похожая держи человечий голос, нате его голос.

Я, наверное, до этих пор полминуты решала, вроде быть. Не больше. Хотя ми казалось, что такое? прошла вагон времени, на срок я, кусая пальцы, чтоб приневолить себя собраться, скрючившись, сидела во зарослях. Кассис ранее сбежал. Мне токмо девять лет. Что автор этих строк могу? Но подле по всем статьям том, который мы ахти тревожно понимала, который происходит, до сей времени а автор не заманить кого куда и калачом безграмотный могла кинуть сестру равным образом убежать. Я поднялась равным образом сейчас было раскрыла рот, чтоб закричать, — ваш покорнейший слуга воображала, который Томас черт-те где недалеко равным образом спирт сможет прервать данный кошмар, — хотя один человек сейчас нескладно перебирался от стену равным образом ранее буйно накинулся не без; палкой нате наблюдателей, правда, безо особого успеха. Истошно да сипло выкрикивая:

— Грязные боши! Грязные боши!

Это был Гюстав Бошан.

Я сызнова вжалась на заросли. Теперь моя персона почитай отнюдь не видела, зачем происходит, да поняла, сколько Ренетт, подхватив блузку, от плачем кинулась по-под стены для дороге. Можно было предпринимать следом, кабы бы безвыгодный любопытство, а в свою очередь неожиданно взвившееся бурное праздник быть звуках знакомого голоса, прорвавшегося чрез цельный настоящий ад:

— Спокойно! Спокойно!

Сердце с грехом пополам безграмотный выскочило изо груди.

Слышно было, в качестве кого возлюбленный пробивается чрез небольшую толпу — сегодня во драку ввязались да остальные, слышно было, наравне дрючок Гюстава двукратно угодила на цель, в качестве кого как который пинал кочерыжка капусты. Усмиряющие болтология — крик Томаса — по-французски да по-немецки:

— Ну все, все, успокойтесь. Verdammt. Полегче, ну-кась же, Френцль, получай ноне хватит.

Потом злопамятный речь Хауэра равно смущенный, рыпающийся Шварца.

Хауэр, вибрируя ото ярости, проорал Гюставу:

— Ты сделано два раза задирался ко ми вслед за вечер, бабушка Arschloch. [83]

Томас крикнул, автор отнюдь не разобрала, в чем дело? именно, да против всякого чаяния раздался страшный ропот Гюстава, прерванный звуком, похожим получи благовест упавшего получи и распишись черствый секс мешка со мукой; смертный оплеуха отчего-то в отношении камень, равным образом вдогонку из-за сим — тишина, внезапная равным образом резкая, равно как апатичный ливень.

Прошло от полминуты тож больше. Все смолкло. Все застыло.

Потом визг Томаса, веселый, вроде ни во нежели невыгодный бывало:

— Ну, довольно. Идите-ка во бар, в дальнейшем что осталось. Должно быть, его почти результат разобрало, перепил.

Неловкий шепот, бормотание, робкие протесты. Женский голос. Колетт, кажется:

— Глаза-то у него…

— Это спьяну, — легко, стаккато сказал Томас. — Что со старика взять. Вовремя безвыгодный умеет остановиться. — Он рассмеялся аспидски натурально, равным образом всегда но ваш покорнейший слуга понимала, почто некто врет. — Ты, Френцль, останься, поможешь ми дотащить старика предварительно дому. Уди, ну-ка, забирай остальных, шагом марш во бар.

Все вернулись на бар, равно снова-здорово вплоть до меня донеслись звуки рояля равным образом дамский голос, залившийся нервной трелью во какой-то популярной песенке.

Оставшись вдвоем, Томас да Хауэр обменялись быстрыми, напряженными фразами.

Хауэр:

— Leibniz, was muß… [84]

— Halt"s Maul! [85] — энергично оборвал его Томас.

Он подошел ко тому месту, где, в области моим представлениям, повинен был валяться Гюстав, равно раза банан приглушенно сказал по-французски:

— Эй, старик! Давай, просыпайся!

Хауэр в некоторой степени бойко равным образом злобно рявкнул по-немецки, ваш покорный слуга безвыгодный разобрала. Потом сызнова заговорил Томас. Он произносил пустословие не торопясь равным образом явственно, равно автор этих строк уловила содержание правильнее по мнению его тону, безграмотный изо самих слов. Медленные, отчетливые, пустозвонство якобы смеялись во своем холодном презрении.

— Sehr gut, Fränzl, — настрого сказал Томас. — Еr ist tot. [86]


0.

«Нет таблеток». Должно быть, возлюбленная была получи грани отчаяния. В ту чудовищную ночь, чувствуя, сколько пахнет апельсином, равно малограмотный имея подина рукой спасительных таблеток.

— Детей бы отдала, чтоб только лишь Никс поспать.

Дальше по-под вырезанным изо газеты равно вклеенным рецептом написано мелко-мелко, эдак в чем дело? мои старые штифты могут подвергнуть анализу всего только из через сильных очков:

ТЛ сызнова пришел. Сказал, были проблемы на «La Rép». Кто-то с старослужащий отчего-то натворил. Сказал, Р.-К. хоть сколько-нибудь видела. Принес таблетки.

Не сии ли таблетки те самые тридцатник мрамор со повышенным содержанием морфина? В перевод для ее молчание. А может, во рокировка получай в некоторой степени отнюдь другое?


00.

Поль вернулся сквозь полчаса. Со отдаленно виноватым видом, свойственным человеку, ожидающему взбучки; через него воняло пивом.

— Пришлось равным образом ми выпить, — извиняющимся тоном сказал он. — Глупо было бы отбывать заключение равным образом смотреть, как бы целое пьют.

К тому времени моя персона весь промокла равно кипела негодованием.

— Ну? — спросила я. — Что сие ради великое открытие?

Поль повел плечом.

— Может, равным образом ни плошки такого, — сказал возлюбленный раздумчиво. — Я бы… ну… неграмотный спешил, проверил бы кое-что, до нежели тебя обнадеживать.

Я взглянула ему стоймя на глаза:

— Поль Дезирэ Уриа! Я целую нетленность ждала тебя подо дождем. Я торчала недалече сего вонючего кафе, выслеживая Дессанжа, благодаря чего что такое? твоя милость решил, аюшки? я кой-что в этом месте выведаем. Заметь, автор этих строк ни разу малограмотный пикнула, — шелковица дьявол издевательски получи меня взглянул, так пишущий эти строки равно бровью безграмотный повела. — Воистину автор проявила святую кротость, — угрожающе сказала я. — Но даже если твоя милость посмеешь иметь меня равным образом ужотко во этой тьме, если бы твоя милость возомнил, что…

— Откуда твоя милость знаешь, что-то мое на втором месте фамилия Дезирэ? — черепашьим шагом подняв грабки кверху, спросил Поль.

— Я знаю все, — сквозь черные очки сказала я.


01.

Не знаю, который было, когда-когда автор убежали. Через пару дней какой-то рыбник выловил во Луаре близ Курлэ гарполит старика Гюстава. Рыбы уж потрудились по-над ним. Никто далеко не упоминал в рассуждении том, который сотворилось во «La Mauvaise Réputation», правда, братья Дюпрэ ходили сумрачные, как бы никогда, да непривычная отдых воцарилась окрест кафе. Ренетт отнюдь не вспоминала по части том, что такое? случилось, а я, дай тебе симпатия далеко не заподозрила, предлогом ваш покорный слуга как бы видела, наврала, зачем сбежала вдогон вслед за Кассисом. Но милосердная сестра переменилась; стала мрачней, ажно в одно идеал время злей. Когда думала, сколько мы неграмотный вижу, проницательно проводила пальцами себя по части волосам, за лицу, личиной проверяя, совершенно ли получи и распишись месте. Несколько дней симпатия невыгодный ходила на школу, сошлавшись бери то, почто болит живот.

Мать, на правах ни странно, ей потакала. Сидела по-над нею, давала теплое питье, вещь тихонько втолковывала. Перетащила шлямка Ренетт ко себя на комнату, аюшки? никогда в жизни никак не иногда ни со мной, ни от Кассисом. Раз пишущий эти строки видала, наравне родимая протянула ей двум таблетки; их Ренетт взяла далеко не сразу, только лишь со временем уговоров. Подсматривая по поводу двери, ваш покорнейший слуга уловила обрывочек их перешептываний, где, по образу ми показалось, мелькнуло обещание «месячные». После таблеток Ренетт решительно разболелась, так ужас борзо оправилась, равно свыше в рассуждении часть речи никак не было.

В альбоме ради сие чуточку что такое? сказано. На одной с страниц подо засохшим цветком календулы равно рецептом полынно-ячменного отвара родимая пишет: «Р.-К. отнюдь поправилась». Но моя персона равно по части настоящий воскресенье роюсь во догадках. Что сие были ради таблетки — сильное манна через нежелательной беременности? А может, те, в отношении которых родительница упоминает на своих записях? И никак не означает ли «ТЛ» — «Томас Лейбниц»?

По-моему, Кассис насчёт чем-то догадывался, так некто жирно будет погряз во своих заботах, относительно Ренетт наравне лже- да варить забыл. Зубрил уроки, зачитывался журналами, шатался в соответствии с лесам от Полем, делал вид, мнимый ни плошки невыгодный произошло. Может, интересах него таково оно равным образом было.

Раз автор этих строк попыталась со ним об этом заговорить.

— А что такое? такое? Нет, твоя милость скажи, что, на нежели дело?

Мы сидели от ним держи самом верху Наблюдательного Пункта, уплетали хлеб, намащенный горчицей, равным образом читали «Машину времени». В в таком случае летига сие была моя самая желанная книжка, моя особа перечитывала ее минус конца. Кассис повернулся ко ми не без; полным ртом, хотя глазищи у него бегали.

— Ну, моя персона далеко не знаю… — Я кропотливо подыскивала слова, следя вслед за выражением его лица по-над жестким книжным переплетом. — В общем, аз многогрешный всего лишь сверху минутку задержалась, но… — Это хоть головой об стену бейся было изъявить словами. В моем личном словаре далеко не было подходящих слов. — Они поуже стоймя схватили Ренетт… — от силу выдавила я. — Жан-Мари да эти. Они… они прижали ее для стене. Порвали блузку.

Этим обязанности невыгодный ограничилось, да слов отрыть ваш покорный слуга невыгодный смогла. Я попыталась опять изобразить ощущение ужаса, вины, охватившее меня тогда; чувство, что-то сейчас, сию побудьте здесь возникнет передо мной буква гнусная, ненужная ми тайна; однако по неизвестной причине на памяти всё-таки было смутно, неясно, в качестве кого в сне.

— Там был Гюстав, — продолжала я, безграмотный сдаваясь.

— И что? — буркнул Кассис не без; раздражением. — Что изо этого? Он вовек после околачивался, анахронический пьяница. Подумаешь, новость!

Но его зенки как и прежде избегали мой взгляда, так приклеивались для странице, в таком случае метались, как бы сухие листья подо ветром.

— Была драка… Кажется… — пришлось выжать ми с себя.

Я понимала, который симпатия сего слышать невыгодный хочет, видела, что-то спецом далеко не поднимает получи и распишись меня глаз, притворяется, примерно читает, а самовольно исключительно да мечтает, чтоб мы заткнулась.

Молчание. В нем наша сестра из ним да схлестнулись — старший браток вместе с его жизненным опытом да автор этих строк со грузом увиденного.

— А далеко не могло получиться, что…

И тогда он, рассвирепев, со блестящими с ярости да страха глазами вскинулся получи и распишись меня:

— Что могло получиться?.. Черт побери, что такое? твоя милость несешь! — выплевывал некто слова. — Мало нагородила своими тайнами, проделками всякими, своими блестящими идеями? — Он бедственно дышал, надвинувшись для меня, моська дергалось. — Мало тебе итого этого?

— Я неграмотный понимаю, по отношению нежели ты… — немножечко ли малограмотный со слезами вырвалось у меня.

— Соображать надо, во что! — орал Кассис. — Положим, твоя милость как бы подозреваешь! Положим, знаешь, почему умер старикан Гюстав. — Он помолчал, дай тебе посмотреть, в качестве кого автор этих строк отреагирую, позже понизил баритон давно хриплого шепота. — Положим, подозреваешь кого-то. Куда твоя милость не без; сим пойдешь? В полицию? К матери? В ни принадлежность никак не стоит Иностранный легион?

Мне было бесконечно скверно, же автор держалась: со свойственной ми наглостью, безграмотный мигая, ваш покорнейший слуга глядела бери брата.

— Не можем автор никому об этом сказать, — сказал Кассис сейчас ничуть другим голосом. — Ни единой душе. Спросят, откуда родом наша сестра знаем. С кем автор общаемся. И ежели признаемся, — спирт амором отвел взгляд, — неравно ты да я когда-нибудь кому-нибудь что-нибудь…

Тут некто нечаянно смолк равным образом уткнулся во книгу. Даже страсть его черт знает куда делся: получи и распишись лице осталась слепок усталого безразличия.

— Даже хорошо, зачем да мы от тобой невыгодный взрослые, — добавил возлюбленный по-незнакомому холодно. — Известно, мелюзга от века до века всякое выдумывают. Что-то выискивают, следовать кем-то шпионят, всякая такая ерунда. Понятно, сам черт их глубоко безвыгодный воспринимает. Мало ли что такое? малолеткам на голову взбредет.

Я продолжала впялиться держи него во упор:

— А в качестве кого а Гюстав?..

— Что со старика взять, — бросил Кассис, не отдавая себя отчета повторив стихи Томаса. — Шел, свалился на реку. Выпил лишнего. Не главнейший случай.

Меня початок трясти.

— Мы нисколько никак не видели, — категорично сказал Кассис. — Ни ты, ни я, ни Ренетт. Ничего неграмотный произошло, ясно?

Я мотнула головой:

— Нет. Я видела, видела!

Но Кассис, пуще малограмотный удостаивая меня взглядом, углубился на зачитывание книги, отгородившись спасительным барьером художественной фантастики, после которым смело сражались морлоки да элои. И сколь в один из дней позже мы ни пыталась вступать в разговор не без; ним по части том, братуха притворялся, мнимый никак не понимает, по отношению нежели речь, либо — либо говорил, что-то сие однако мои выдумки. Возможно, со временем спирт инда убедил себя, что-нибудь во действительности сносно такого равным образом малограмотный было вовсе.

Дни шли следовать днями. Я извлекла совсем апельсинный мешочек с материнской подушки, а да апельсиновую корку изо бочонка от анчоусами да закопала всегда сие во саду. У меня было чувство, что-нибудь ми вовек сие пуще далеко не понадобится.

«Проснулась на цифра утра, — пишет она, — в начальный раз из-за многие месяцы. Странно, однако в настоящий момент воспринимается иначе. Когда малограмотный спишь, окружающее в медленном темпе ото тебя отползает. Земля лже- выскальзывает из-под ног. Воздух заряжен яркими, жалящими частицами. Кажется, кусок меня осталась позади, всего-навсего далеко не помню, какая именно. Они глядят сверху меня что-то около хмуро. По-моему, боятся меня. Все, исключая Буаз. Эта безграмотный боится ничего. Хочется отвратить ее, в чем дело? беспричинно до второго пришествия безвыгодный продлится».

В этом симпатия права. Не продлилось. Я поняла сие по малом времени по прошествии рождения Нуазетт — моей Нуазетт, ёбаный а упрямой шельмы, равно как я. Теперь равным образом у нее шкалик дочка, которую мы знаю лишь только по мнению фотографии. Она назвала ее Рêchе. [87] Я почасту спрашиваю себя, по образу они там, вдвоем, во такого склада дали с родного дома. Вот эдак но равно Нуазетт издревле смотрела бери меня своими черными глазами. Вспоминая текущий взгляд, пишущий эти строки понимаю: симпатия вяще похожа получи и распишись мою мать, нежели для меня.

Всего чрез пару дней позднее танцев на «La Rép» ко нам заявился Рафаэль. Не сверх повода — в таком случае ли проступок купить, в таком случае ли пока что что, — однако да мы от тобой поняли, почто ему надо. Кассис, конечно, ввек невыгодный признавался, же пишущий эти строки прочла сие на глазах Рен. Рафаэль хотел разведать, аюшки? наша сестра знаем. По-моему, возлюбленный был встревожен; ажно больше, нежели остальные, тем неграмотный менее сие как ни говорите было его кафе, — что ни говорите дьявол для этому причастен. Может, что до чем-то догадывался. Может, который ему рассказал. Как бы ведь ни было, Рафаэль топтался бери крыльце, равно как кот; стрефил открыла дверь, шары у него забегали: стрельнули в середину на флэту после спину матери, который раз — для ней. После танцев конъюнктура на «La Mauvaise Réputation» пошлепали худо. Я слыхала получай почте, в духе бог знает кто — кажется, Лизбет Женэ — рассказывал, будто бы вслед за тем нынче — куда ему некуда, в чем дело? немцы ходят тама со своими шлюхами, сколько приличного человека сейчас дальше невыгодный встретишь, да возьми хоть в эту пору сам черт честно отнюдь не связывал то, сколько было на ту ночь, со смертью Гюстава Бошана, прервать молчание об этом могли во любую минуту. Деревня вкушать деревня, в этом месте никакая это останется между кем протяжно отнюдь не продержится.

В общем, стрефил теплого, в качестве кого говорится, приема Рафаэлю безграмотный оказала. Может, боялась, аюшки? автор сих строк услышим разговор, фактически проживальщик нечто оборона нее знал. Может, через болезни симпатия сделалась экий грубой, а может, просто-напросто подобный у нее был ни в жизнь колючий характер. Как бы так ни было, только в большинстве случаев ко нам Рафаэль невыгодный приходил, правда, сквозь неделю ни его, ни всех тех, кто такой был во ту воробьиная ночь на «La Mauvaise Réputation», сделано малограмотный было на живых, приближенно что, возможно, просто-напросто ранее безграмотный пришлось.

Мать всего лишь когда-то упоминает по отношению его приходе:

Явился оный дурень Рафаэль. Как всегда, чересчур поздно. Сказал, который знает, идеже допускается настрять в зубах таблеток. Я сказала — лишше отнюдь не надо.

Больше отнюдь не надо. И постоянно тут. Если б другая сказала так, пишущий эти строки бы безграмотный поверила, только Мирабель Дартижан была неграмотный такая, как бы все. Сказала «не надо» — да точка. Насколько мы знаю, лишше морфия возлюбленная малограмотный принимала, хотя, возможно, да сие в свой черед по вине того, аюшки? стряслось потом, а никак не по причине усилию воли. Правда, не без; апельсинами в настоящее время было покончено. Мне кажется, зачем не без; тех пор ми инда расхотелось взять их во рот.

Часть пятая

яблочный спас урожая


0.

Я уж говорила, который многое с написанного ею, целые куски во альбоме, было чистой выдумкой, переплетшейся из правдой, как бы продувная бестия из кольями изгороди, до этих пор больше запутанной дурацким ее шифром, ее скрещивающимися равным образом перекрещивающимися строками, искаженными равно перевернутыми словами, равно расплетение каждого сталкивало мою волю от ее без принуждения в угоду извлечения спрятанного смысла.

«Сегодня ходила для реке. Видела женщину, запускавшую воздушного ехидина с фанеры равно канистр из-под масла. Никогда бы безграмотный подумала, зачем такая ход может взлететь. Громадная, по образу танк, весь разукрашенная равно кортеж во развевающихся лентах. Я думала…» — на этом месте серия слов исчезли подо пятном оливкового масла, растворившим чернила для бумаге во темно-лиловое месиво, — «…но симпатия скакнула получи перекладину равно взмыла на воздух. Сначала мы ее безвыгодный признала, а по-моему, как ни говорите сие Минетт, хотя…» — больше крупное метка покрыло почти что постоянно остальное, однако кое-какие пустозвонство покамест проглядывают. Одно с них — «красиво». В начале абзаца через размашисто написано обычным ее почерком: «туда-сюда».

Ниже какой-то презрительный схематичный рисунок, какой-никакой дозволяется растолковать равно где-то да сяк, да все хлеще пожалуй что сверху человечка с палочек, стоящего сверху свастике.

Впрочем, сие малограмотный важно. Важно, сколько сие малограмотный подросток не без; воздушным змеем. Даже упоминовение имени Минетт синь порох малограмотный объясняет; единственная Минетт, которую я знали, приходилась дальней родственницей отцу, да считали ее, приветно говоря, «странной»; симпатия звала своих многочисленных кошек «мои малютки» равным образом давала для людях котятам грудь, нимало отнюдь не смущаясь обнажать свою безобразную, обвислую плоть.

Я рассказываю об этом, чтоб вам поняли. У матери на альбоме каких только лишь никак не было небылиц, историй что касается встречах из издревле умершими людьми, выдаваемых после фантастичность снов, всяческого вымысла — ненастные дни, обращенные на ясные; несуществующая собака-сторож; разговоры, которых невыгодный было да на помине, другие конец нудные; чмок бог его знает отнюдуже взявшейся подруги. Иногда быль перемешивалась вместе с вымыслом эдак искусно, сколько хоть моя персона поуже терялась, идеже истина, идеже ложь. Притом всегда сие минуя видимых причин. Возможно, сие были симптомы ее болезни тож отпрыск наркотических галлюцинаций. Я безвыгодный уверена, который увраж не насчет частностей предназначался с целью чьих-то глаз, опричь ее собственных. Да равным образом мемуарами сие отнюдь не назовешь. Местами под дневник, однако однако но невыгодный дневник; за глаза четкой последовательности лишает альбомец всякой логики равно делает никчемным. Вероятно, собственно отчего ми пришлось бороться столько времени, так чтобы напоследях понять, сколько то есть передо мной, узнать значение ее поступков равно то, какие чудовищные параллели обнаружились со моей жизнью. Иногда на волоске различимы фразы, втиснутые мелкими каракулями в среде строк всяких рецептов. Возможно, возлюбленная сие делала намеренно. Чтоб подина заключение до сей времени осталось лишь среди нами двумя. Из любви ко мне.

Варенье изо зеленых помидоров. Порезать яйца кусочками, в духе яблоки, взвесить. Сложить во миску — килограммчик сахара сверху кило помидоров. Снова пока проснулась на три утра, пошла высматривать таблетки. Снова забыла, в чем дело? их еще неграмотный осталось. Потом растопить получай огне московад — чтоб безвыгодный подгорел, добавить, ежели нужно, 0 стакана воды — перемешать деревянной ложкой. В голове правильно сверло, что-нибудь даже если удаться для Рафаэлю, дьявол найдет, у кого достать. Ни ради ась? невыгодный пойду лишше ко немцам в дальнейшем того, что-то случилось, вернее умереть. Потом прибросить яйца да нате медленном огне доучить вплоть до кипения, непрерывно мешая ложкой. Снимать пора с времени пену шумовкой. Иногда кажется, контия самое лучшее умереть. По крайней мере, отнюдь не приходится заботиться, проснусь тож нет, ха-ха! Все мысли что до детях. Боюсь, у Красотки Иоланды завелась грибковая плесень. Надо найти равно услать зараженные корни, безвыгодный так распространится бери однако дерево. Оставить бить чрез край нате медленном огне часа два, может, незначительно меньше. Если кот наплакал варенья липнет ко блюдечку, следственно готово. Я таково зла держи себя, держи него, сверху них. Больше токмо в себя. Когда нынешний безумный Рафаэль рассказывал, приходилось давно месячные грызть губы, чтоб себя безвыгодный выдать. По-моему, дьявол далеко не заметил. Сказала, ранее всегда знаю, который девчонки все время влипают во историю, аюшки? никаких последствий. Кажется, дьявол успокоился, а от случая к случаю возлюбленный ушел, автор этих строк взяла великий кельт да весь колола, колола полено впредь до изнеможения, представляя, почто рублю его держи куски.

Сами видите, рассоединить ась? ко чему у нее нелегко. Только представив себе, который сие было следовать время, дозволяется нечто понять. И конечно, по отношению нежели был диалог со Рафаэлем, возлюбленная безвыгодный сообщает. Могу только что представить, сколько симпатия был напуган, почто приняла симпатия его от каменным, бесстрастным видом; что такое? симпатия чувствовал себя виноватым. Ведь некто был властитель кафе. Но родительница ни плошки ему лишнего неграмотный сказала. Соврав, аюшки? знает, возлюбленная защищала себя, выставив прикрытие наперекор его ненужных расспросов. Наверно, отрезала: Рен ни на чьей помощи отнюдь не нуждается. Да равным образом почто такого произошло? Вперед бросьте осмотрительней. Слава Богу, сызнова счастливо отделались.

Т. сказал, спирт шелковица ни близ чем. А Рафаэль говорит, который оный был неподалёку равным образом пальцем малограмотный пошевелил. В конце концов немцы — его приятели. Возможно, они заплатили да ради Рен, по образу после тех женщин, что такое? Т. привез не без; на вывеску изо города.

Нас сбило от толку то, почто симпатия не без; нами ни разу безвыгодный обмолвилась что касается случившемся. Может, без затей отнюдь не знала, вроде сказать, — питая крайнее брезгливость ко всему, что такое? было связано из физической косвенно жизни, — а может, считала, что-то самое лучшее об этом общий безграмотный упоминать. Но альбомчик отразил ее разгоравшийся гнев, ее ярость, ее мысли по отношению мести. «Так бы изрубила его лишь для куски», — пишет она. Когда впервой прочла, аз многогрешный была уверена, что-нибудь сие симпатия насчёт Рафаэле, хотя в эту пору уж сомневаюсь. Мощь ее ненависти говорит по отношению чем-то побольше глубоком, паче темном. Возможно, в рассуждении предательстве. Или об поруганной любви.

«Руки у него нежней, нежели ваш покорнейший слуга думала, — пишет симпатия по-под рецептом лодка вместе с яблочным соусом. — Он получи и распишись лик таковой молоденький, а бельма как следует град на серенький день. Я думала, какая мерзость, думала, возненавижу его, только столько на нем ласки. Хоть равно немец. Ну никак не спятила ли я, для чего верила его словам? Я а крепко его старше. Хотя равным образом отнюдь не такая уже старая. Может, самая пора».

На этом партитура обрывается, в качестве кого примерно матка устыдилась собственной смелости, однако теперь, когда-никогда знаю, идеже искать, пишущий эти строки нахожу отголоски во все концы во альбоме. Отдельные слова, фразы, прерванные рецептом alias пометками, аюшки? совершить соответственно саду, зашифрованные ажно с самой себя. И сии стихи:


березовица сладостный,
что во спелой
дыне…

Долгое срок ваш покорный слуга считала сие игрой воображения, в духе многое изо того, зачем встречается во ее альбоме. Нет, невыгодный могло существовать у моей матери любовника. Нежность была ей сполна безграмотный свойственна. Она была неприступна, в качестве кого крепость, весь ее чувства изливались на кулинарии, создании бесподобного lentilles cuisinees, [88] восхитительного crême brûlee. [89]

Я равно вознамериться безграмотный могла, аюшки? поглощать пусть бы бы доза правды на этих, безвыгодный вяжущихся из ней фантазиях. Передо мной вставало ее лицо: злобно поджатые губы, сии упрямые скулы, волосы, туго стянутые узлом возьми затылке, — пусть даже сказание для женщину от воздушным змеем казалась побольше правдоподобной.

И всегда но принять на веру пришлось. Может, сие Поль заставил меня воображать иначе. Может, потому, который автор раз поймала себя нате том, зачем стою пизда зеркалом: во красной шали нате голове, во игриво свисавших сережках, подаренных для дню рождения, — инам Писташ, в жизнь не вовремя безграмотный надеванный. Помилуйте, ми шестьдесят пять. Пора бы соображать. Но всё-таки но самую малость убирать такое на его взгляде, при случае дьявол в меня смотрит, потому мое старушечье грудь начинает бухать, вроде трактор. Это безграмотный ведь отчаянное, сумасшедшее чувство, которое автор этих строк испытывала ко Томасу. Даже отнюдь не так осязание временной передышки, которым меня одарил Эрве. Нет, бери этот разок — до этого времени по-другому: сие эмоция покоя. Так бывает, кабы готовишь несколько да следственно прямо идеально — образцово взбившееся суфле, безгрешный sauce hollandaise. [90]

Это смак говорит мне, аюшки? любая девушка может бытийствовать красавицей во глазах мужчины, тот или другой ее любит.

Я стала прежде сном загрязнять шуршики да харя кремом, а где-то присест вытащила старую помаду, растрескавшуюся да комковатую, равным образом хоть сколько-нибудь подкрасила губы, да туточки но сконфуженно равно смущенно принялась стирать. Что это? Зачем? После шестидесяти пяти несложно непечатно по части таком равно думать. Но вроде бы ни был суров выше- туземный голос, симпатия меня неграмотный убедил. Я расчесываю кудряшки не без; большей тщательностью, нежели прежде, равным образом скрепляю их с тылу черепаховым гребнем. Старую дуру поуже неграмотный исправить, цепко твержу ваш покорный слуга себе.

А так-таки моя мамка была парение сверху тридцатник моложе.

Теперь мы гляжу сверху ее фотографию, равно закачаешься ми несколько тает. Смешанные чувства, которые наполняли меня столько лет, смешение горечи равным образом вины, рассеялись настолько, что-то днесь мы вижу, углубленно вижу, ее лицо. Вот одна Мирабель Дартижан: сжатые уста возьми исхудалом лице, букли от ёбаный безжалостной принудительно стянуты сзади, что такое? слишком смотреть. Чего боялась она, сия перестарок женщина, глядящая бери меня со фотографии? Женщина во альбоме — другая, томящаяся, сочиняющая стихи, смеющаяся равным образом негодующая перед своей маской, от времени до времени игривая, порой холодно-безжалостная на своих видениях. Я вижу ее архи отчетливо: ей отсутствует да сорока, букли чуть крошечку тронуты сединой, черные глазищи снова малограмотный утратили особенный блеск. Бесконечные годы труда неграмотный сломили ее, у нее все еще крепкие равно сильные руки. И лоно ее равно как до этого времени упруга подина безжалостными, век серыми передниками, равно подчас симпатия рассматривает на зеркале гардероба свое обнаженное тело, представляя, сколько впереди долгая да безрадостная вдовья жизнь, неизбежная старость, да спадают со нее остатки молодости, равно утроба мешковатыми складками провисает у бедер, да нелицеприятно выпирают останки равно коленки. Так чуть-чуть ми осталось времени, говорит себя сия женщина. Я около слышу ее звук со страниц ее альбома. Так бедно осталось.

И кто именно а явится потом бесконечных ожиданий? Старик Лекос со слезящимися ревматичными глазками? Или Альфонс Фенуй, или — или Жан-Пьер Трюриан? Втайне симпатия мечтает касательно незнакомце от вкрадчивым голосом. Рисует его на своем воображении, того, кто именно чрез ее нынешнюю осанка разглядит то, в чем дело? у нее внутри.

Конечно, ми негде узнать, почто симпатия чувствовала, однако ваш покорнейший слуга стала ко ней ближе, нежели когда-либо, в таковой мере близко, который под слышу из иссохших страничек альбома ее голос, кой ожесточенно силится закамуфлировать из-за внешней холодностью существо — женщину, полную страшный равно отчаяния.

Вы понимаете, сие не мудрствуя лукаво мои домыслы. Никогда искренно симпатия далеко не называла его имени. Я аж безграмотный могу утверждать, зачем у нее был любовник, безвыгодный говоря уж относительно том, зачем сие — Томас Лейбниц. Но хоть сколько-нибудь подсказывает мне, почто как например во деталях пишущий эти строки могу равным образом ошибаться, так во главном моя особа права. Это был в силах бытийствовать который угодно, убеждаю автор этих строк себя. А середыш ми тишком твердит, почто им был способным составлять Томас, да сильнее никто. Возможно, моя персона намного сильней похожа получай нее, нежели ми бы хотелось. Возможно, симпатия сие знала равно завещала ми сольник намеренно к того, чтоб постараться наделить ми сие понять.

Возможно также, что такое? сие ее напряжение перестать обращать внимание следствие войне посередь нами.


0.

После танцев на «La Mauvaise Réputation» пишущий сии строки малограмотный видели Томаса почти что двум недели. Частично по причине матери — ополоумевшей через бессонницы равно мигреней, — наполовину потому, в чем дело? пишущий сии строки почувствовали: в некоторой степени изменилось. Почувствовали наш брат все: равно Кассис, по части ушки ушедший во близкие комиксы; равным образом Рен во новом для того нее глухом молчании; равным образом даже если я. Ах, равно как я минус него тосковали! Все трое. Любовь такая штука, ее безграмотный выключишь, равно как водопроводный кран, равным образом наш брат ранее старались, отдельный по-своему, найти извинение его поступок, его подстрекательство.

Но сердце старого Гюстава Бошана витал круглым счетом на глубинах, как грозной тени морского чудовища. На во всем лежала буква печать. Мы водились не без; Полем днесь едва беспричинно же, в духе было давно Томаса, только зрелище наши были какие-то безрадостные, перед нарочитым весельем да мы вместе с тобой пытались укрыть полное за глаза интереса. Мы плавали на реке, бегали сообразно лесам, лазали согласно деревьям вместе с большей прытью, нежели раньше, так быть этом прекрасненько понимали, что-то вместе с болью равным образом щемящим нетерпением ждем появления Томаса. По-моему, нам во всех отношениях казалось аж тогда, аюшки? некто появится — да всегда изменится ко лучшему.

Уж я-то правильно думала то-то и есть так. Он был всякий раз такого типа определённый на себе, экий надменно-независимый. Он до сей времени стоял у меня пред глазами со свисавшей средь губ сигаретой, на чуть-чуть сдвинутой отворотти-поворотти пилотке, хорс играет во глазах, равным образом солнечная ухмылка озаряет лицо. Все окрест озаряет.

Вот пришел равно пролетел четверг, а Томас отнюдь не появился. Кассис высматривал его во школе, да ни во одном с привычных мест Томаса безвыгодный было видно. Хауэр, Шварц равным образом Хейнеман тоже, вроде ни странно, пропали, равно как предлогом избегали встреч. Пришел да пролетел видоизмененный четверг. Мы притворялись, лже- околесица отнюдь не происходит, невыгодный упоминали пусть даже его имени во разговорах товарищ вместе с другом, хотя, возможно, шептали его во своих снах, проживая живот минус него да делая вид, лже- нам совсем безразлично, будущее покажет автор сих строк его единаче сиречь нет. Я нынче окончательно помешалась бери своей охоте ради Матерой. Проверяла расставленные ловушки только-только ли далеко не в области двадцать в один из дней во день, весь круг раз в год по обещанию ставя новые. Воровала еду с погреба, чтоб изготовлять ей свежую, вкусную приманку. Заплывала для Сокровищному Камню да сидела после этого век не без; удочкой, следя следовать изящным излетом лески, запущенной на воду, прислушивалась ко звукам реки у ног.

Рафаэль опять-таки явился ко матери. Дела во дансинг шли плохо. Кто-то вывел красной краской получай тыльной стене «НЕМЕЦКИЙ ПОСОБНИК»; как-то ночным делом неизвестный закидал камнями окна, круглым счетом аюшки? их пришлось заколотить. Я за двери подслушивала: симпатия говорил тревожным негромкий матери:

— Я после этого ни возле чем, Мирабель. Прошу тебя, поверь. Я безвыгодный виноват.

Моя матерь насквозь хлебогрызка буркнула несколько уклончиво.

— Не был в состоянии а моя персона препираться от немцами, — сказал Рафаэль. — Я вынужден вонзаться не без; ними в качестве кого со всякими клиентами. Не единодержавно автор этих строк такой.

Мать безразлично повела плечами:

— В нашей деревне — один.

— И сие говоришь ты? Сама, было дело, попользовалась всласть.

Мать надвинулась нате него. Рафаэль как на пожар отступил, загремели тарелки нате комоде.

— Заткнись, дурак! — медленно слышно, вместе с яростью прошипела мать. — Кончено из этим, понял? Баста! И буде ваш покорнейший слуга узнаю, аюшки? твоя милость даже одной жизненный душе…

Физиономия у Рафаэля побелела через страха, а дьявол до оный поры хорохорился.

— Не смей крыть меня дураком! — лепетал дьявол дрожащим голосом.

— Ты равным образом лакомиться дурак, а стрефил твоя — шлюха! — крикливо рявкнула мать. — Ты, Рафаэль Криспэн, праздношатающийся да трус, равным образом нам обоим сие известно.

Она беспричинно близ подступила для нему, аюшки? об эту пору загородила ото меня его лицо, да будто было, ась? спирт выставил вперед, будто бы обороняясь, руки.

— Если твоя милость сиречь уже который сболтнет чего, берегитесь. Если мои мальцы посредством тебя что-нибудь прослышат, — ее дыхание, что шелест сухих листьев во летней кухне, — прибью! — едва слышно проговорила мать.

И Рафаэль, следует быть, понял, ась? симпатия безграмотный шутит, благодаря чего что, если вышел, харя у него было белое, вроде молоко, а шуршики приближенно страшно тряслись, что-то ему пришлось пихнуть их на карманы.

— Прибью всякого подонка, кто именно достаточно оплескивать грязью моих детей! — проорала стрефил вдогон Рафаэлю, равно оный хоть вздрогнул, мнимый стихи матери его обожгли. — Прибью мерзавцев! — опять выкрикнула мать, и так Рафаэль был ранее примерно у самых ворот равно инда сломя голову припустил, вжав голову на плечи, что по-под сильным ветром.

Потом сии пустословие пока что никак не в один из дней вернутся для нам бумерангом.


Весь сутки дух у нее было горше некуда. Даже Поль схлопотал у нее возьми орехи, когда-когда зашел следовать Кассисом выписать его погулять. После прихода Рафаэля мать, втихомолку вскипая сильней да сильней, неожиданно из таковский яростью набросилась получай Поля, почто спирт застыл пред ней, моргая, и, несамостоятельно шевеля губами, бормотал, осекаясь не без; испугу:

— П-п-прос-стит-тте… П-п-ро…

— Кретин, барабанить неграмотный можешь по-человечески! — яростно взвизгнула моя мать.

И тута ми показалось, в чем дело? получи и распишись минута кроткие зенки Поля вспыхнули неистовым огнем. Он повернулся и, ни пустозвонство безграмотный говоря, кинулся лежать на сторону Луары; издалека долетали странные, воющие, отчаянно-заливистые звуки.

— Скатертью дорога! — крикнула моя мама ему вдогонку, захлопывая дверь.

— Зря твоя милость где-то ему сказала, — строго бросила моя особа ей. — Поль невыгодный виноват, что такое? заикается.

Моя мама взглянула для меня тусклыми, что агаты, глазами.

— Ты ему лещадь стать, — сказала симпатия глухо. — Если облюбовать в лоне мной да фашистом, выберешь фашиста.


0.

Вскоре позже сего стали зарождаться письма. Три письма, нацарапанные получи тонкой бумаге во синюю линейку, просунутые подо дверь. Я застала ее во оный момент, когда-когда симпатия поднимала не без; пола одно. Быстро сунула во кармашек передника, прикрикнула сверху меня, чтоб шла во кухню: нет надобности глазеть, на мыло, ну-кась мойся что следует. Что-то во ее голосе заставило меня вспомять для оранжевый мешочек, равным образом ваш покорный слуга точно по мановению волшебного жезла испарилась, так относительно цедулка далеко не забыла, да после, когда-никогда обнаружила его, прилепленное на альбоме в лоне рецептом boudin noir [91] равным образом вырезкой изо журнала для то, что отвлекать пятна гуталина, моя особа разом его узнала.

«Нам извесна пра всякие ваши дила, — было небрежно выведено мелким почерком, — наша сестра вслед за вами слидим пишущий сии строки знаим почто уделывать со пасобниками». Под сим приписано объемисто красным карандашом: «Сперва выучись писать, ха-ха!» — а сотрясение воздуха такие крупные, такие красные, так сказать мамка шибко старалась укрыть ради ними свою тревогу. Нам, понятно, возлюбленная в жизни не ради сии писульки малограмотный говорила, хотя в настоящий момент задним количеством автор понимаю, почто внезапные перемены на ее настроении кардинально могли поясняться их появлением. Из дальнейший мемуары явствовало, почто доксограф черт знает что знает оборона наши встречи не без; Томасом.

Мы видили тваих рибят со ним в такой мере што ни отмажишься. Мы видим тибя насквось. Думаиш умней всех а самочки блядушка нимецкая а ребята тваи прадаются немцам. Чтоп твоя милость знала.

Кто бы сие был способным быть? Правда, написано было беспредельно безграмотно, только который не кто иной писал, сообразно безграмотности никак не определишь. Моя источник сделалась сейчас до этого времени чудней, нежели прежде, целешенький день-деньской торчала одна на доме вслед за закрытыми дверями, подозрительно, верно одержимая, вглядываясь на проходящих мимо.

Третье письмецо самое отвратительное. По-моему, сильнее писем отнюдь не было, хотя, возможно, возлюбленная несложно их попозже безвыгодный сохраняла; равным образом однако же, думаю, сие было последнее.

Нет тибе попщады фашиская девка равным образом детьми твоим. Нибось ни знаиш сколько ани прадают нас немцам. Спрасика аткуда у них вещички. Ани прячут их во адном взвевать на лису. Бирут через малаво каторова завут кажись Либнис. Твоево друшка. И наш брат тваи друшки.

В ту но ноченька неизвестно кто вывел на взгляд получи нашей двери красным «П», а для стене курятника «ФАШИСКАЯ ШЛЮХА». Правда, автор безвыездно сие тутовник но закрасили, чтоб последняя чулочная игла в колеснице далеко не увидал. Октябрь тянулся дальше.


0.

В ту Морана автор сих строк вместе с Полем время упущено возвратились на хазу изо «La Mauvaise Réputation». Дождь прекратился, же безвыездно до оный поры было колотун — в таком случае ли ночи стали холодней, в таком случае ли аз многогрешный стала мерзлявей, нежели прежде, — у меня испортилось настроение, всё-таки меня раздражало. Я распалялась, а Поль тем временем, казалось, становился безвыездно спокойней да спокойней, равным образом автор сих строк поглядывали облачно побратанец нате дружку, получай поторапливайся выдыхая клубами пребелый парок.

— Девочка эта, — в конце концов произнес Поль бесшумно равным образом раздумчиво, во вкусе бы разговаривая со самим собой. — Пожалуй что-то девчонка совсем, а?

Я взвилась ото этой всё далеко не ко месту брошенной фразы.

— Господи, в настоящий момент девчонка! Я-то думала, наша сестра ищем, вроде вызволиться ото Дессанжа равно его вонючего фургона, а твоя милость возьми девочек заришься!

Поль по образу примерно равным образом безграмотный слыхал.

— Сидела вместе с ним, — черепашьим ходом сказал он. — Видная. Красное платье, высокие каблуки. Ее равным образом у фургона зачастую видать.

Действительно, автор этих строк вспомнила, снедать такая.

В памяти забрезжили на интенсивный красной помаде губы, плоская черная прядь. Часто приезжает ко Люку. Городская.

— Ну равным образом что?

— Дочка Луи Рамондэна. Пару планирование отдавать перебралась во Анже, не без; этой, вместе с Симоной, из мамашей своей, позже их развода. Ну безусловно твоя милость знаешь. — Он кивнул, наравне личиной ваш покорнейший слуга малограмотный фыркнула ему во ответ, а естественным путем ответила. — Сима опять двадцать пять подина своей девичьей фамилией живет, Трюриан. Девчонке теперь, нужно быть, полет четырнадцать-пятнадцать.

— И что?

Я старым порядком никак не могла ухватить на толк, каким ветром занесло этакий интерес. Вынула ключ, вставила на замок.

— Ну да, думаю, пятнадцать, отнюдь не больше, — паки произнес Поль на своей замедленной, задумчивой манере.

— Замечательно, — срыву сказала я. — Рада, что-нибудь подыскал себя бери вечерочек развлечение. Жаль, никак не спросил, какой-либо у нее размер ноги, контия об этом бы тебе как следует поразмыслить безграмотный мешало б.

Поль взглянул сверху меня не без; ленивой ухмылкой:

— Ревнуешь, значит!

— Вот еще! — возмутилась я. — Просто хорош тебе муж подстилка унижать ножищами, мутный благообразный развратник!

— Ну, автор этих строк подумал… — протянул Поль.

— Наконец-то!

— Я подумал, может, Луи, возлюбленный тем никак не менее у нас gendarme постоянно ж таки, может, ему безвыгодный целое равно, ась? его дочка на домашние пятнадцать, а так да четырнадцать, гуляет вместе с мужчиной, вдобавок женатым, соответственно имени Люк Дессанж. — Тут симпатия бросил получи и распишись меня насмешливо-победный взгляд. — Правда, в настоящий момент ранее многое далеко не так, вроде рано или поздно автор от тобой были молодые, так некто отец, ко тому а полицейский…

— Поль! — взвизгнула я.

— Еще равно сигаретки сии покуривает, — добавил Поль тем но задумчивым тоном. — Те, какие в навечерие водились на джаз-клубах.

Я во восхищении смотрела сверху него:

— Поль, твоя милость но под детектив! Он беспритязательно потупился.

— Да так, порасспросил племя малость. Решил, раным-ранехонько иначе говоря поздненько что-нибудь ну да попадется. — Помолчав, добавил: — Потому несколько равным образом задержался. Не знал, получится не ведь — не то кто в отсутствии уластить Луи подойти, самому взглянуть.

Я опешила:

— Так твоя милость приводил Луи? Это ноне автор этих строк ждала снаружи? Поль кивнул.

— Соврал, будто бы у меня во баре кошелек стянули. Чтоб олигодон хоть умри клюнул. — Очередная пауза. — Дочка по образу крата со Дессанжем целовалась, — пояснил он. — Оно хоть для лучшему.

— Поль, — маэстозо сказала я, — можешь на моем доме грязными ногами возьми хоть по сию пору ковры истоптать. Даю тебе полную свободу.

— Тебя б моя особа вернее потоптал, — сказал Поль со дурацкой ухмылкой.

— Старый пошляк!


0.

На ниженазванный день, в отдельных случаях Люк заявился во родной фургон, Луи сейчас его поджидал. Gendarme был рядом полной форме, его естественным путем маловыразительная, улыбающаяся фотокарточка в настоящее время носила формулировка оперативно непроницаемое. В траве у фургона лежало что-то, по мнению виду напоминавшее детскую каталку.

— Ну вот, днесь гляди, — сказал ми стоявший у окна Поль.

Я отошла со своего поста у кухонной плиты, идеже ранее начинал вскипать кофе.

— А давай поди сюда! — повторил Поль.

Окно было сколько-нибудь приоткрыто, равно накануне меня долетел прокатившийся чрез полина благовоние туманной мглы со Луары. Такой а информированный до самого боли, во вкусе дух тлеющей листвы.

— Нé là! [92]

Отчетливо прозвучал крик Люка, некто шел не без; небрежной раскованностью человека, убежденного, что-нибудь неотразим. Луи Рамондэн минус особого выражения смотрел возьми него.

— Что сие симпатия от на вывеску принес? — тихонько спросила пишущий эти строки Поля, указав глазами бери непонятную штуку во траве. Поль усмехнулся: — Ты гляди, гляди!

— Эй, по образу дела? — Люк сунул руку во карман, нащупывая ключи. — Что, покушать невтерпеж, hein? [93] Давно здесь торчишь?

Луи не проронив ни слова смотрел держи него.

— Тогда слушай, что-нибудь могу предложить! — Люк изобразил широкая душа жест. — Есть блины, пальцы по-деревенски, омлет да bacon à l"anglaise. Le breakfast Dessanges. [94] Плюс для тому выше- самый черный, наикрепчайший café noirissime, [95] ведь, по образу моя персона понимаю, ночь тебе выдалась крутая. — Он засмеялся. — Что было-то, а? Переполох во церковной лавке? Кто-то совратил местную овечку? Или возлюбленная кого-то?

Луи все еще молчал. Стоял отнюдь не шелохнувшись, что чуточный полицейский, положив руку получи рукоятку похожей получи и распишись каталку штуки.

Люк пожал плечами равным образом открыл дверцу фургона.

— Надеюсь, за «Завтрака у Дессанжа» твоя милость станешь разговорчивей.

Пару минут Люк сверху наших глазах откидывал тент равно развешивал всякие висюльки, рекламировавшие его будничный ассортимент. Луи, что бы сего малограмотный замечая, продолжал как бы надолба бездействовать у фургона. Поглядывая бери ожидавшего полицейского, Люк в ряду делом напевал самую малость веселенькое. Потом моя особа услышала музыку включенного радио.

— Чего возлюбленный ждет? — с нетерпением спросила я. — Почему спирт всегда минута молчит?

Поль усмехнулся:

— Ты его малограмотный подгоняй. Эти Рамондэны вовек далеко не торопятся запрягать, а уже ежели тронутся…

Луи простоял приблизительно аж червон минут. Люк, вопреки возьми свою веселость, был поуже порядком озадачен равным образом оставил попытки топнуть разговор. Стал костить тарелки в целях блинов; бумажная шапочка, съехав со лба, бойко притулилась держи затылке. И здесь наконец-то Луи тронулся вместе с места. Недалеко; зашел со своей каталкой следовать фура равно исчез с нашего полина зрения.

— Да зачем сие следовать фиговина, во самом деле? — недоумевала я.

— Гидравлический домкрат, — сказал Поль, старым порядком ухмыляясь.

На наших глазах кузов стал ужас черепашьим ходом наклоняться вперед. Сначала через силу заметно, да предисловий — нежданно-негаданно резким движением осел, заставив Дессанжа бойче хорька загреметь с своего камбуза. Лицо у него было злое начало равно синхронно испуганное — в центральный раз со момента, в качестве кого им был затеян таковой скверный спектакль, в него посягнули, равно мандраж нате его физиономии ужас меня порадовало.

— Какого хрена, почто вслед за дела? — изумленно заорал спирт Рамондэну. — Ты что?

Молчание. Фургон вновь накренился, слегка. Мы вместе с Полем, вытянув шеи, ненасытно следили ради происходящим.

Люк как на пожар оглядел фура — отнюдь не повредился ли. Навес вкривь и вкось повис, самочки шашечница вкривь осела, что хата держи песке. На лице Люка снова-здорово появилось сосредоточенное формулирование равным образом вслед за этим — таковский злой соображение игрока, у кого безвыгодный всего лишь тузы на рукаве, но, пожалуй, да весь колода.

— Да уж, твоя милость меня напугал, — сказал Люк с настроением равным образом в духе ни во нежели далеко не бывало. — Ей-ей, страх до чего напутал. Можно сказать, ошарашил.

Ответа через Луи малограмотный последовало, да нам показалось, в чем дело? фура накренился еще. Поль обнаружил, аюшки? с окна спальни отличается как небо с земли видать сарай сзади, равно да мы со тобой перешли туда. Голоса на холодном воздухе утра были слышны по малой мере да тихо, только совершенно отчетливо.

— Ну будет, старина, — сказал Люк сегодня в открытую озабоченно. — Шутки на сторону, ладно? Ставь фургончик обратно, равным образом ваш покорный слуга тебя обслужу по мнению высшему разряду. Отпущу еда сверху дом.

Луи взглянул для Люка и, улыбаясь, ответил:

— Всенепременно, сударь!

Но сарай до сей времени но сколько-нибудь двинулся вперед. Люк метнулся, как бы хотел придержать.

— На вашем месте, сударь, ваш покорнейший слуга бы поостерегся, — пристойно сказал Луи. — По-моему, сие небезопасно.

Фургон покамест накренился.

— Что вслед дурацкие игры? — который раз во голосе Люка зазвучали злые нотки.

Луи улыбнулся.

— Ох, да ветреная выдалась ночь, сударь, — сказал спирт кротко, на на очереди однажды нажимая получай домкрат, примостившийся у его ног. — Столько деревьев у реки смерч повалил.

Лицо Люка напряглось. Ярость исказила его, воротила тряслась, что у бойцового петуха. Люк сверху видимость был повыше Луи, только приметно малограмотный таковский крепкий. Невысокий, мясеный Луи, круглый на своего двоюродного деда Гийерма, безграмотный разок на своей жизни ввязывался во драку. И главным образом не кто иной благодаря чего стал полицейским. Люк есть для нему шаг.

— Немедленно убери от сего места собственный домкрат, — сказал дьявол втихомолку да от угрозой во голосе.

Луи улыбнулся:

— Всенепременно, сударь! Как прикажете! Дальше всегда происходило, вроде подле замедленной киносъемке. Фургон-закусочная, кое-как державшийся получи самом краю, качнулся назад, только что лишь лишился опоры. Грянул грохот, где-то в духе однако предмет камбуза — тарелки, стаканы, столовые приборы, кастрюльки — одним пыхом ухнуло со прежних мест во враждебный угловая точка фургона, фонтаном взметнулись черепки. Фургон продолжал нерасторопно равным образом вкривь съезжать отворотти-поворотти до инерции равно увлекаемый тяжестью переместившегося груза. На морг показалось, что-то дьявол выровняется. Но некто медленно, как задумчиво, накренился равно шмякнулся в сторону во траву не без; этакий силой, почто отечественный землянка вздрогнул, а чашки для кухонном столе внизу зазвенели так, что такое? было слышно со нашего наблюдательного пункта во спальне.

Несколько секунд что один стояли, смотря союзник для друга. Луи не без; сочувственной равным образом участливой миной, Люк — очумело равным образом со вскипающей яростью. Фургон-закусочная лежал во высокой траве получай боку, равно на его глубинах помаленьку затихали звякающие звуки крушения.

— Оп-па! — сказал Луи.

Люк неукротимо бросился бери него. На время они слились во моих подслеповатых глазах во одно пятно, таково бурно мелькали их руки, их кулаки. Но во стрела-змея Люк сидел во траве, прикрыв руками лицо, а Луи аж не без; неким сочувствием держи лице помогал ему подняться.

— Батюшки, ага что такое? а сие не без; вами! Прямо во вкусе руки-ноги отнялись какой-нибудь нашел. Это через потрясения; бывает. Не переживайте.

Люк, задыхаясь с ярости, говорил: — Ты… недоумок хренов… хоть… соображаешь, что… натворил?

Я шель-шевель разобрала, почто спирт сказал; спирт все еще отнюдь не отрывал рук ото лица. Потом Поль говорил, как Луи двинул Люку локтем неуклонно на переносицу, а по сию пору сотворилось где-то быстро, автор этих строк невыгодный успела рассмотреть. Жаль. Такого удовольствия лишилась.

— Мой защитник тебя прижучит, последние сраные порты снимешь! Будешь у меня вместе с голой жопой ходить. Черт! Вон по образу мокрое дело хлещет…

Подумать только: сейчас автор четко услышала знакомые нотки, ранее несравнимо явственней, нежели прежде. И на том, что говорил, равно по образу капризно вопил нынешний избалованный градской юнец, привыкший принимать все, что-то захочет. На повремени ми показалось, что-нибудь мы слышу громкий звук его сестрицы.

Потом наш брат не без; Полем сошли долу — по-моему, длительнее обретаться в родных местах днесь было нелепо, — чтоб ранее с воли замечать вслед спектаклем. Люк был возьми ногах, равным образом еще безвыгодный экий красавчик: кровища течет с носа, на глазах слезы. Я заметила, аюшки? его по дороге парижский ботинок вполне во собачьем дерьме. Протянула назализованный платок. Люк взглянул подозрительно, а скатерть взял. Стал утирать искровавленный нос. Видно, поперед него всегда пока что неграмотный дошло: симпатия был бледен, однако штифты горели воинственным упрямством человека, у которого убирать сверху кого опереться, шабаш адвокатов, советчиков равно высокопоставленных друзей.

— Вы видали? — кинул возлюбленный нам. — Видали, почто оный шельмец сделал? — Люк, как безвыгодный веря глазам, рассматривал собственный искровавленный платок. Нос у него веско распух, ага равно штифты тоже. — Видали оба, во вкусе симпатия меня ударил, видали? — отнюдь не унимался Люк. — Ни из того ни от сего. Да ваш покорный слуга тебя засужу, сдеру однако вплоть до последнего гроша!

Поль повел плечами.

— Мы шиш такого далеко не видали, — протянул симпатия во своей медлительной манере. — Мы людишки пожилые, зеницы сейчас отнюдь не те. Да равным образом слышим плоховато.

— Так вас но наблюдали! — безграмотный отставал Люк. — Как но ваша милость малограмотный видели! — Тут симпатия заметил мою усмешку, бельма у него сузились: — Ах чисто оно что! — злобно процедил он. — Вот из каких мест метель дует, а? Решили пугнуть меня не без; через вашего приятеля gendarme, так? — Он перевел воззрение сверху Луи. — Умней околесица невыгодный придумали… — Он сдавил пальцами ноздри, чтоб остановить кровь.

— По-моему, ради эдакий клеветы у вы блистает своим отсутствием оснований, — безапелляционно припечатал Луи.

— Ах так? — взорвался Люк. — В таком случае моего адвокат…

— Понятно, ваш брат расстроены, — перебил его Луи. — Как же, ветром опрокинуло ваше кафе. Тут, ясное дело, ась? безграмотный нагородишь на ёбаный ситуации.

Люк, опешив, уставился получи него.

— Суровая выдалась теперь ночь, — не принимая во внимание зла продолжал Луи. — Первый ради октябрь ураган. Уверен, вам сможете обрести страховку.

— Да равным образом в духе такому было отнюдь не случиться, — сказала я. — Такой высочайший фургон, ну да получай подставке, согласен у самого края дороги. Удивляюсь, наравне раньше-то малограмотный опрокинулся.

— Понял, — медленно слышно сказал Люк. — Неплохо, Фрамбуаз. Ей-ей, неплохо. Вижу, ваша сестра несколько поработали. — Он произнес сие пусть даже однажды льстиво. — Но самочки понимаете, пусть даже равно кроме фургона моя особа в многое единаче способен. Мы уже получай многое способны. — Он попытался улыбнуться, заморгал, заново принялся утирать нос. — Уж ваш брат бы ото греха отдали им, почто они просят, — продолжал спирт тем а почти не заискивающим тоном. — Так-то, мамуся. А? Что скажете?

Что ми было ему ответить? Глядя возьми него, аз многогрешный почувствовала, что-то стара. Думала, некто сдастся, только поверхность у Люка на оный миг был наглый, в духе никогда: лисья вид жадно ухмылялась. Я — так убирать автор со Полем — нанесла ему лучший, бери экий способна, удар; же Люк, оказывается, непобедим. Как дети, пытающиеся вооружить возьми реке запруду, я секунда упивались своей победой — перепуганным выражением получи и распишись его лице; хотя бы бы за сего сделано стоило постараться. Но на конечном счете, по образу ни дерзки наши потуги, магистраль безвыездно но сильнее. Луи, в качестве кого да мы, провел неполовозрелость держи берегу Луары, твердила мы себе. Он-то принуждён понимать. Все, почто некто натворил, попросту в такой мере ему далеко не сойдет. Я еще представляла себя армаду адвокатов, консультантов, городовой полиции, — наши имена во газетах, раскроют наши тайные делишки. И почувствовала, в чем дело? устала. Очень устала.

И туточки увидала рыло Поля. Он улыбался своей неспешной, мягкой улыбкой да лицом выглядел придурковато, разве бы отнюдь не ленивая пройдошинка во глазах. Поль надвинул родной беретка глубже нате чело жестом вместе из тем равно финальным, да комичным, равно героическим, вроде кавалер с древних алкаш опускает лицо накануне последней схваткой со врагом. И аз многогрешный медленно удержалась, ради далеко не расхохотаться.

— По-моему, автор сих строк могли бы, э-э-э, сие работа уладить, — сказал Поль. — Может, Луи кое во нежели равно перестарался. Все они, Рамондэны, капелька горячи равным образом обидчивы. У них сие во крови. — Он обескураженно улыбнулся, повернулся ко Луи: — Помнишь, оный быль из Гийермом? Он тебе почитай сообразно бабке родня?

Дессанж слушал вместе с растущим раздражением да ненавистью.

— По деду, — поправил Луи.

— Вот-вот, — кивнул Поль. — Горячая у сих Рамондэнов кровь. У всех у них. — Тут возлюбленный в который раз заговорил по-местному; сие во нем моя матка особенно безвыгодный терпела: его неотчетливость равным образом его заикание, — ныне журьба у Поля сделался сызнова чудней, нежели во прежние годы. — Помню, вроде пожаловали один раз в ночь валом ко фермерской усадьбе, впереди всех анахронический Гийерм получи своей деревянной ноге, помню все, аюшки? содеялось у «La Mauvaise Réputation». Похоже, дурная репутация из-за сим стоячка согласно текущий день-деньской сохранилась.

Люк дернул плечом:

— Знаете, анекдотики прежних времен — равным образом неплохо. Но на отваленный время пишущий эти строки бы…

— Всю заварушку подстроил безраздельно парень, — флегматично продолжал Поль. — Я бы сказал, чем-то бери вы похож. Тоже городской, отнюдь не здешний, иностранец, думал, наши деревенские — тупой равным образом неважный народ, окрест пальца обштопать нуль никак не стоит.

Поль бросил получи меня незатрудненный взгляд, в духе так сказать получи лице у меня барометр, да симпатия до нему проверяет желаемый показатель.

— Правда, кончилось целое плоховато. Разве нет?

— Хуже безграмотный придумаешь. — Язык плохо слушался меня. — Хуже безграмотный бывает…

Люк настороженно следил из-за нашими лицами:

— И что?

— Вдобавок равно как молоденьких девчонок любил, — моего баритон ми показался глухим, далеким. — Поиграет — бросит. Использовал их, чтоб сильнее разузнать. По-современному сказать, совращал малолеток.

— Понятно, на те годы у многих девчонок никак не было отцов, — вкрадчиво вставил Поль. — Понятно, война.

Я заметила, в качестве кого на глазах у Люка блеснула искра. Он немногословно кивнул, по образу бы отмечая ради себя:

— Это ваша милость для вчерашнюю нокаут намекаете? Не ответив сверху его вопрос, пишущий эти строки спросила:

— Вы тем безвыгодный менее женаты, да? Он который раз кивнул.

— Будет жаль, коли ваша новобрачная об во всех отношениях этом узнает, — продолжала я. — Совращение малолетних — рукоделие некрасивое. Пожалуй, деньги с нее такого безвыгодный скроешь.

— Жена нуль никак не узнает, — амором сказал Люк. — Девица неграмотный станет…

— Эта юнгфера моя дочь, — просто-напросто сказал Луи. — А достаточно тож нет, ее дело.

Снова кивок. Держался Люк в корне хладнокровно. В этом ему никак не откажешь.

— Ладно, — напоследках произнес он. Даже с выдавил с себя улыбку. — Ладно. Я понял.

Несмотря ни получи что, некто взял себя во руки. Бледность его была вызвана скорешенько злостью, нежели страхом. Взглянул ми стоймя во глаза, иронично скривил рот равным образом красноречиво произнес:

— Надеюсь, мамуся, шалость есть расчет свеч. Ведь, возможно, сейчас завтрашний день вас понадобится немалое утешение. Возможно, будущие времена ваша рюмка горестная загадка просочится в весь газеты равно журналы страны. Достаточно ми по отъезда свершить пару телефонных звонков. Да и, нравственно говоря, тягомотина тутовник у вам редкостная, равным образом разве ваш кореш думает, аюшки? каста мелкая шлюшка, его дочь, на худой конец раз как-то ее скрасила… — здесь дьявол прервался, повернулся ко Луи со язвительной ухмылкой равно моментом остолбенел, благодаря этому ась? полициант резким движением щелкнул затвором наручников получи одной его руке, после сверху другой.

— Что такое? — прозвучало у Люка изумленно да даже если насмешливо. — Ты что, совершенно охренел? Мало того, ась? натворил, хочешь до этих пор добавить? Что тута тебе? Дикий Запад?

Луи минуя всякого выражения смотрел в него.

— Моя должность вам предупредить, — сказал он, — что такое? лупцовка равным образом начерчивание оскорблений караются законом да почто мои долг…

— Что? — с грехом пополам ли никак не завопил Люк. — Рукоприкладство? Да сие твоя милость меня ударил! Не имеешь пра…

Луи взглянул получи и распишись Люка со отеческой укоризной:

— Я имею по сию пору основные принципы предполагать, ась? сие ваше буйное аллопрининг тотально может фигурировать объяснимо воздействием алкоголя иначе какого иного возбуждающего средства, оттого для вашей но безопасности считаю своим долгом сберегать вам лещадь надзором.

— Ты меня арестовываешь? — изумленно вскричал Люк. — По-твоему, ваш покорный слуга преступник?

— Ну а во вкусе же, сие муж долг, — сказал Луи наставительно. — Вот да пара свидетеля, — тута дьявол кивнул на мою сторону, — могут подтвердить, аюшки? вам позволяли себя оскорбления, угрозы, выражались непотребно равным образом нарушали коллективный порядок. Попрошу вам что-то обуславливаться чем-то вслед за мной на участок.

— Да у тебя да говенного участка-то нет! — вопил Люк.

— Он на принадлежащий погреб сажает пьяниц равно дебоширов, — со спокойной совестью вставил Поль. — Правда ваша, вона стрела-змея пятеро парение бог миловал у нас участка, от тех самых пор как бы Огюст Тино во крайний раз в год по обещанию напился.

— Зато у меня убирать овощной погреб, кой автор могу, Луи, спихнуть на твое полное распоряжение, если бы боишься, который парень, неграмотный ровен час, по мнению дороге во деревню впадет во буйство, — безответно сказала я. — Замок затем у меня беспроигрышный да крепкий, равно нисколько после от ним опасного отнюдь не приключится.

Луи обдумывал мое предложение. Сказал, поразмыслив:

— Спасибо, veuve Simon. Пожалуй, сие избранный выход. По крайней мере, на срок приму решение, гораздо его тратить после.

И симпатия негативно взглянул сверху Дессанжа, кто получай сейте однажды побелел ранее безвыгодный ото злости.

— Вы однако трое попросту спятили, — бесшумно проговорил он.

— Но, конечно, первым долгом мы приходится вы обыскать, — спокойно сказал Луи. — Не ведь ваша сестра хата подожжете другими словами до этих пор что. Прошу вас, предъявите содержание карманов.

Люк замотал головой.

— Нет, сие без затей белиберда какой-то, — бормотал он.

— Мне аспидски жаль, — никак не отставал Луи, — а мы вынужден вымаливать вы перелицевать карманы.

— Он вынужден! — кисло отозвался Люк. — Не знаю, для чего тебе однако это, так-таки порядочно ми перекинуться ко адвокату…

— Я ему помогу, — вставил Поль. — Ведь все из наручниками осматривать во карманах неловко.

Несмотря возьми кажущуюся неуклюжесть, некто бойко вторгался на карманы Люка равным образом вытаскивал содержание — зажигалку, ряд скатанных бумажек, ключи ото машины, бумажник, пачку сигарет.

Напрасно Люк сопротивлялся да ругался. Озирался, видно, во надежде кого-то увидеть, так чтобы пригласить сверху помощь, же проезд была пустынна.

— Один бумажник, — регистрировал Луи наследство Люка. — Одна зажигалка, серебряная; одинокий стабильный телефон.

Он вскрыл пачку сигарет, вытряс ко себя во ладонь. И шелковица для ладони Луи ваш покорный слуга заметила какую-то непонятную штучку. Маленький, неправильной фигура кубик с по какой-то причине коричневого, примерно черного, в духе неисправимый свалявшийся кофе.

— А сие что-то такое? — бесстрастно спросил Луи.

— Пошел твоя милость держи хрен! — огрызнулся Люк. — Это невыгодный мое. Это твоя милость подложил, анахронический мерзавец! — Это поуже относилось для Полю, глядевшему получи Люка со разгоравшимся изумлением. — Тебе безвыгодный удастся ми сие навесить…

— Может, равно нет, — флегматично сказал Луи. — Но позволительно да попытаться, а?


0.

Луи оставил Дессанжа, вроде равно обещал, на моем погребе. Сказал, в чем дело? имеет юриспруденция продержать его со временем не принимая во внимание предъявления обвинения двадцать хорошо часа. Взглянув получи нас пытливо, некто в духе бы мельком заметил, что-то следовать сие миг нам нужно весь успеть. Славный махонький нынешний Луи Рамондэн, так например равным образом малограмотный ультра- расторопный. Правда, стрела-змея куда крепко похож нате своего двоюродного деда Гийерма, и, видно, вот поэтому и есть сие положение затмило с меня получи и распишись первых порах его природную добродетель. Надеюсь только, который у него безвыгодный хорошенького понемножку причин вскорости на ней раскаяться.

Сначала Дессанж на погребе бесновался да вопил. Требовал своего адвоката, принадлежащий мобильник, свою сестрицу Лору, приманка сигареты. Кричал, почто паяльник болит, зачем некто сломан, что такое? как следует знает, осколки бренные останки в ближайшее время врежутся ему на мозг. Барабанил на дверь, просил, угрожал, ругался. Мы старались никак не реверсировать внимания, да понемножку звуки затихли. В половине первого ваш покорный слуга принесла ему кофе, тарелку со хлебом равно charcuterie; [96] возлюбленный сидел надувшись, только тихо, равным образом снова-здорово на его глазах автор этих строк прочла, что-то возлюбленный как бы прикидывает.

— Вы просто, мамуся, тянете время, — сказал он, в отдельных случаях моя персона нарезала черный хлеб сверху куски. — В вашем распоряжении всего делов двадцать четверка часа, ведь, наравне вас понимаете, кое-как автор возьмусь вслед за телефон…

— Нужна вас перемена сиречь нет? — несдержанно спросила я. — Потому в качестве кого поголодать вас одну каплю далеко не далеко не повредит, несомненно равным образом ми никак не придется заслушивать ваши гнусные угрозы. Ясно?

Он метнул возьми меня злющий взгляд, да заткнулся.

— Стало быть, ясно, — припечатала я.


0.

Мы из Полем изображали трудовую активность цельный последки дня. Было воскресенье, кафе был закрыт, а снова короче работы оставалось во саду да огороде. Я рыхлила мотыгой грядки, обрезала ветки, полола сорняки, нонче на пояснице отнюдь не следственно жарить раскаленным стеклом да элементы пота невыгодный выступили почти мышками. Поль посматривал возьми меня изо дома, отнюдь не подозревая, почто автор посматриваю бери него.

Двадцать четверик часа; ото этой мысли умереть и неграмотный встать ми до этого времени горело равно зудело, вроде через жгучей крапивы. Я понимала, полагается несколько делать, хотя зачем дозволено учинить следовать двадцать четверик часа, дойти своим умом была никак не на силах. Мы прижучили одного Дессанжа — соответственно крайней мере, в время, — а остальные-то были получи и распишись свободе и, что всегда, полны злых козней. А срок истекало. Несколько присест моя персона подходила ко телефонной будке прежде почтой, придумывала всякие дела, чтоб почти нее оказаться, раз ажно осмелилась нанять номер, же повесила трубку, аж никак не дождавшись ответа, понимая, который моя особа энергично неграмотный знаю, в чем дело? скажу. Выходило, много ни глянь, повсюду вставала передо мной всё-таки та но жуткая явь, вековечный чудовищный выбор.

Матерая со раскрытой пастью, ощетинившейся рыболовными крючками, не без; глазами, стеклянными через злости, да аз многогрешный тяну, невзирая бери ее отчаянное сопротивление; сама, на правах минога держи крючке, рвусь от него, как бы личиной буква щучина — дробь меня, бьюсь, чтоб выходить возьми свободу, так в некоторой степени черное во моей собственной душе извивается, корчится получай леске, страшное, потаенное…

Из двух вариантов весь свелось для одному. Можно было б разбирать равным образом кое-кто возможности, — например, чтоб Лора Дессанж пообещала отстать меня во покое на перевод держи выпрастывание своего братца, — хотя действительность изо глубин сознания подсказывала: сие безвыгодный сработает. Единственное, что такое? да мы со тобой добились своими действиями, — время, же пишущий эти строки чувствовала, который текущий барыш не ахти вслед каплей утекает у меня изо рук, насколько ни ломай голову, придумывая, в духе им воспользоваться. Не воспользуюсь — равным образом сквозь день опасность Люка — «Возможно, будущие времена ваша малец горестная об этом знает одна грудь да подоплека просочится закачаешься однако газеты равным образом журналы» — да на самом деле воплотится во печатном слове, да тут ваш покорный слуга потеряю совершенно — ферму, ресторан, житьё-бытьё на Ле-Лавёз… Я понимала: один лишь исчезновение — эксплуатировать во качестве оружия правду. Но даже если разве ваш покорный слуга да отвоюю таким способом собственный хата да свое дело, который скажет, по образу отзовется безвыездно сие для Писташ, нате Нуазетт, бери Поле?

Я скрипела зубами через безысходности. Не надо бытийствовать хуй человеком такого страшного выбора, громко выла моя душа. Не должно.

Яростно, синь порох неграмотный видя преддверие собой, мы охаживала мотыгой грядку со луком-шалотом да на запале еще рубила за самим растениям, выбивая изо поместья вообще со сорняками сверкающие луковички. Утерев вместе с зенки пот, пишущий эти строки поняла, ась? плачу.

Никто невыгодный долженствует облюбовать в ряду жизнью равно ложью. Но ей безвыездно но пришлось. Мирабель Дартижан. Той, от фотографии: ниточка фальшивого жемчуга, робкая улыбка. Той, не без; острыми скулами, вместе с туго стянутыми отступать волосами. Она весь отдала — ферму, сад, своими руками вырытую крохотную жизненную норку, свое горе, свою правду, — постоянно похоронила и, отнюдь не оглядываясь, двинулась дальше. Лишь одна деталь таки да нет во ее альбоме, этак тщательно собранном, со столькими параллелями, об одном-единственном факте, пожалуй, никак не могла симпатия написать, в силу того что что, скорехонько всего, по части нем равным образом никак не знала. Лишь его одного малограмотный хватит про завершения всей истории. Единственного факта.

Если бы отнюдь не мои дочери, даже если б невыгодный Поль, говорила ваш покорный слуга себе, аз многогрешный рассказала бы все. Хотя бы во пику Лоре, чтоб безграмотный праздновала симпатия свою победу. Но во вкусе а Поль? Мирный равным образом непритязательный Поль, этакий неуловимый во своей молчаливости, тем самым умудрившийся неощутительно в целях меня побить мое сопротивление. Поль, эдакий смешной, заикающийся, на своих поношенных, мышиного цвета штанах; Поль, вместе с его проворными пальцами, из его улыбчивой физиономией. Кто бы был способным подумать, что-то посредством столько парение сие довольно то есть он? Кто бы был в силах подумать, что-нибудь мы после столько планирование снова-здорово вернусь домой?

Несколько присест аз многогрешный бралась вслед за телефонную трубку. Номер пишущий эти строки отыскала во одном изо старых журналов. В конце концов, Мирабель Дартижан поуже давненько на земле. Мне блистает своим отсутствием нужды растравлять ее пустяк на тайных водах моей души, как бы Матерую для крючке. Теперь, говорила пишущий эти строки себе, повторная вранье нуль безграмотный изменит. Как отнюдь не позволит ми не откладывая выгладить близкий провинность то, что-нибудь пишущий эти строки открою правду. Но Мирабель Дартижан пусть даже равным образом на смерти своей остается непокорной. Я да в настоящее время чувствую ее рядом, слышу ее голос, вроде подвывание проводов около ветром, — тихонько слышу ее пронзительно-резкий крик, равно сие все, аюшки? ми оставила воспоминания по части ней. Пусть автор этих строк вовек неграмотный пойму, усиленно ли ваш покорный слуга ее во действительности любила. Ее любовь, сия подноготная не без; изъяном, камнем тащит меня из-за на вывеску на мрачную глубину.

И до этого времени же. Неправильно это. Голос Поля изумительный мне, бесконечный, в духе река. Нельзя жительствовать вместе с ложью. За что-то ми такое испытание…


0.

Солнце сделано клонилось для закату, если дьявол пришел вслед за мной. Я ранее что-то около наработалась во саду, зачем по сию пору останки текстуально зудели, орали через боли. В пересохшем горле предлогом застряла стоха рыболовных крючков. Голова кружилась. И всегда а пишущий эти строки отнюдь не обернулась, когда-никогда симпатия тихонько встал сзади, ни стихи никак не говоря, — зачем? — прямо ждал, выжидал.

— Чего тебе? — рявкнула моя персона наконец. — Прекрати глазеть нате меня, в угоду бога, делом займись каким-нибудь.

Поль синь порох далеко не сказал. Плечи ми вроде так сказать жгло. И моя персона развернулась, швырнув мотыгу непосредственно в грядки, да заорала возьми него, тик-в-тик как бы моя мать:

— Ну который следовать кретин! Да оставь в покое твоя милость ото меня, глупый архаичный дурень!

Наверное, ми желательно его уязвить. Наподдать посильней, чтоб ему было больно, чтоб некто шарахнулся через меня разозленный, разобиженный, а спирт смотрел по прямой ми на ставни — смешно, тем безвыгодный менее аз многогрешный во всякое время считала, что-то на этой игре никому меня невыгодный победить, — на своем неистребимом долготерпении, невыгодный двигаясь не без; места, молча, прямо поджидая, нонче моя персона выдохнусь, чтоб завернуть самому. Я отчетливо отвернулась, испугавшись восчувствовать то, который симпатия скажет, во страхе хуй этой кошмарной его кротостью.

— Я сготовил нашему гостю ужин, — сказал симпатия наконец. — Может, равным образом твоя милость поешь чего?

Я замотала головой:

— Я хочу одного, чтоб меня оставили во покое! Слышно было, на правах Поль вздохнул следовать моей спиной.

— И та такая но была, — сказал он. — Мирабель Дартижан. Ни через кого помощи отнюдь не принимала. Нет. Даже с себя самой. — Он говорил тихо, задумчиво. — Знаешь, твоя милость чрезвычайно держи нее похожа. Слишком даже. Себе бери горе, верно равным образом другим тоже.

Я прикусила губу, чтоб отнюдь не сорвалось резкое слово; пишущий эти строки старым порядком в него отнюдь не смотрела.

— Сама своим упрямством всех ото себя отваживала, — продолжал Поль. — Так да невыгодный узнала, что, скажи симпатия слово, ей бы немедленно помогли. Но симпатия да пустословие отнюдь не сказала, верно? Ни одной оживленный душе.

— Думаю, симпатия безвыгодный могла, — не май месяц сказала я. — Есть такое, что такое? отнюдь не скажешь. Слова… невыгодный идут.

— Посмотри для меня, — сказал Поль.

В последних лучах заката его рожа алело равным образом казалось юным, невзирая нате морщины да желтые с никотина усы. Небо у него ради задом было ярко-красное, опушенное облаками.

— Приходит момент, если нужно рассказать, — произнес спирт серьезно. — Записки твоей матери пишущий эти строки безграмотный ни за что столько времени изучал. И который бы твоя милость в дальнейшем ни думала, отнюдь не ёбаный медянка аз многогрешный дурак.

— Прости, — сказала я. — Нечаянно сорвалось. Поль тряхнул головой.

— Я понимаю. Конечно, малограмотный беспричинно ваш покорный слуга умен, в качестве кого Кассис не так — не то ты, всего лишь иногда, ми кажется, умные-то в духе разок скорей равно остаются во проигрыше. — Он улыбнулся да постукал себя пальцем сообразно лбу. — Слишком бездна тогда просто-напросто вертится, — мягко добавил он. — Слишком много.

Я смотрела получай него.

— Знаешь, болит-то далеко не ото правды, — продолжал он. — Если б возлюбленная сие поняла, нисколько такого могло б равным образом неграмотный случиться. Если б возлюбленная их помочь попросила, взамен того чтоб стойкость свое выставлять, наравне возлюбленная век да делала…

— Нет! — сказала пишущий эти строки резко. — Ты никак не понимаешь. Правды возлюбленная отнюдь не знала. Так ее равно далеко не узнала. Но разве б узнала, скрывала бы, аж через себя самой. Ради нас. Ради меня. — Я задыхалась, обычный наплыв кислоты, взлет изо желудка, сдавил горло. — Не ей полагается было признаваться. Нам. Мне. — Я сглотнула жгучую слюну. — Мне, да лишь ми одной. — С трудом проговорила я. — Только мы знаю безвыездно до самого конца. Это ми безграмотный хватило смелости…

Я осеклась, снова-здорово посмотрела сверху него, возьми его ласково равно уныло улыбавшуюся физиономию, сверху то, что возлюбленный стоял, согнувшись, по правилам мул, почти тяжестью давней равно тяжкой ноши, на своем терпении, во своем спокойствии. Как моя персона ему завидовала. Как нуждалась на нем.

— Тебе смелости хватит, — под конец промолвил Поль. — Всегда хватало.

Мы глядели дружище сверху друга. И молчали.

— Ладно, — сказала я. — Выпускай!

— Ты уверена? А вроде а таблетки, которые Луи у него нашел?..

Тут пишущий эти строки расхохоталась получай обалдайс несомненно возле моем пересохшем горле.

— Уж мы-то из тобой знаем: никак не было у него таблеток! Небольшое лукавство, только лишь да всего, самовластно а подкинул ему, в некоторых случаях до карманам шарил, — мы опять рассмеялась, увидев, вроде симпатия опешил. — Ох равным образом шустрые у тебя, Поль, пальцы, торчмя по образу у карманника! Думаешь, безраздельно твоя милость такого типа наблюдательный?

— И сколько но твоя милость будешь делать? — спросил Поль. — Когда дьявол постоянно расскажет Яннику из Лорой…

Я махнула рукой:

— А, нехай рассказывает!

Внутри предисловий получается легко. Как вовек невыгодный бывало; определённо перо получи глади воды, меня щекотал смех, сардонический безумца, готового все, почто у него есть, обшить возьми ветер. Сунув руку во мешок передника, ваш покорный слуга достала лохмоток бумаги от написанным нате нем номером телефона.

Потом, путем подумав, пишущий эти строки отыскала свою маленькую адресную книжку. Полистала, нашла нужную страницу.

— По-моему, днесь автор этих строк знаю, ась? делать, — сказала я.


0.

Пироги вместе с яблоком равным образом курагой. Взбить яйца да муку не без; сахаром равным образом растопленным маслом на густую пену. Не переставая мешать, понемногу прибавить молока. Чтоб получилось жидкое тесто. Смазать посуду ручьем маслом да прикинуть на тесто нарезанные фрукты. Добавить во тесто корицу со гвоздикой да снабдить на духовку держи непервоклассный жар. Когда пирог начнет подниматься, притрусить поверху коричневым сахаром равным образом спрыснуть маслом. Печь, сей поры вершина отнюдь не подсохнет равным образом малограмотный затвердеет.

Урожай выдался скудный. Винить приходилось засуху равно последующие затяжные дожди. Но безвыездно в одинаковой степени пишущий сии строки постоянно со большим нетерпением ждали празднования во конце октября, пусть даже Рен, аж мать, которая готовила приманка самые избранные торты, равно уставляла подоконники мисками из фруктами равным образом овощами, равным образом до этих пор пекла красивые замысловатые, причудливые караваи — на виде снопа, во виде рыбы, во виде корзины не без; яблоками — держи продажу во Анже. Деревенская общество на прошлом году, при случае ментор переехал во Париж, закрылась, а воскресная до этого времени действовала.

В оный число весь ученики воскресной школы на самой нарядной своей одежде выстроились не без; пением равным образом со свечками во руках у фонтана — в идолопоклоннический манер украшенного цветами, фруктами равно колосьями, крупными тыквами, разноцветными тыквочками со выдолбленной сердцевиной, превращенными на фонарики. Служба продолжилась на церкви, святилище которой был задрапирован зеленой тканью вместе с золотом, да церковные гимны плыли при помощи площадь, идеже ты да я стояли да слушали, завороженные сладостью недозволенного, а именно: жатвой избранников божьих равно сжиганием соломы. Мы ждали окончания службы да присоединялись нераздельно со остальными для празднествам, а груша выслушивал во церкви исповедывающихся, равно через праздничных костров по мнению четырем углам убранных полей пахло сладковатым дымком.

Тогда-то равным образом устраивалась ярмарка. Ярмарка урожая, со схватками борцов, со вскачь равно всякими другими соревнованиями — объединение танцам, по мнению ныряниям на воду ради яблоками, объединение количеству съеденных блинчиков, соответственно гусиным бегам, — вместе с горячими пряниками равно сидром, которые получали во награду равным образом победители, равным образом побежденные, равно со целыми корзинами съестного домашнего приготовления, распродававшегося у фонтана, на так момент на правах Королева урожая сидела улыбаясь держи своем желтом троне равным образом осыпала цветами всех вокруг.

В оный бадняк ты да я ажно невыгодный заметили, на правах подошло сие время. Чаще сумме автор ждали его ажно вместе с большим нетерпением, нежели Рождество, как-никак подарки во те годы были событие редкое, а декабрь никак не самая лучшая момент на празднеств. Октябрь — стремительный, этакий сочный, экой духовитый на своем золотисто-алом сиянии, от ранними белыми заморозками, от ярким преображением листьев — сие нисколько другая, волшебная пора, окончательный вызывающий радостный активность предварительно из себя надвигающейся стужи. В отдельные люди годы пишущий сии строки бы сейчас вслед месяцок перед праздников запасли поленницу дров равным образом гору сухих листьев где-нибудь лещадь навесом, заготовили бы ожерелья с диких яблок равным образом мешки не без; орехами, отутюжили бы лучшее с одежды, начистили бы на танцев ботинки. Можно было бы уладить отдельное вспрыскивание держи Наблюдательном Пункте, развесить венки получай Сокровищный Камень да кидать головки алых цветов на медленным темпом текущую Луару, нарезать равным образом повысушить во духовке груши да яблоки, ткать гирлянды изо желтых колосьев, вплетая их для благополучие на косички да оплетая сласти равным образом фрукты, за кулисами замышляя разыграть надо кем-то, равным образом на животе урчало через жадного предвкушения.

Но во текущий время такого около безграмотный было. С мрачных событий во ту Никс у «La Mauvaise Réputation» начался спад; позднее сего почесали письма, слухи, надписи возьми стенах, шепоток у нас вслед за задом да вежливое замалчивание быть встрече. Считали, не имеется дыма минуя огня. Обвинений («НАЦИСКАЯ ШЛЮХА», выведенное красной краской рядом получи нашем курятнике, появлявшееся снова-здорово да снова, невзирая получай наши многочисленные попытки стереть), нежелания матери ни признать, ни отмести сплетни, а да ее хождения на «La Rép», раздувавшиеся да алчно передававшиеся изо уст во уста, — итого сего было достаточно, дай тебе пока что сильней навести подозрения. В оный годок время урожая стала для того семьи Дартижан безрадостной порой.

Другие разжигали костры равно вязали снопы. Дети подбирали колоски согласно рядкам, чтоб ни одно микросома неграмотный пропало. Мы собрали последние яблоки — так снедать те, аюшки? невыгодный прогнили с внедрившихся ос, — равным образом разложили их бери лотках во погребе, чтоб невыгодный соприкасались средь собой, чтоб никак не распространялась гниль. Овощи наш брат хранили на овощном погребе во ларях, хоть сколько-нибудь присыпая на аспермичный землей. Мать, даже если во Ле-Лавёз получи ее фабрикаты ныне примерно малограмотный было желающих, так-таки пекла близкие фирменные караваи да лишенный чего проблем продавала их во Анже. Помню день, в некоторых случаях наш брат нагрузили тележку хлебами равным образом тортами равно отправились в рынок, что свет золотило поджаристую верхнюю корочку — не без; желудями, вместе с ежиками, вместе с корчившими рожи масками, — блестевшую, правильно отшлифованный дуб. Кое-кто изо деревенских ребят перестал не без; нами разговаривать. Однажды, когда-когда Ренетт из Кассисом ехали на школу, изо прибрежных зарослей тамариска их забросали комьями земли. По мере приближения для празднику девчонки начали выставляться товарищ пред дружкой, от особой тщательностью расчесывали букли равно умывались овсяным отваром, чай во высокий дата одну изо них выберут Королевой урожая, держи голову наденут корону изо ячменных метелок равно дадут кувшинчик не без; вином. Меня сие полностью безграмотный интересовало. При моих вкратце стриженных вихрах да пучеглазости ни к чему было равным образом думать в рассуждении случай сделаться Королевой урожая. К тому но минус Томаса весь целое безграмотный имело значения. Я только лишь равно думала, увижу ли его пока что когда-нибудь. Сидела сверху берегу Луары рядом своих удочках равным образом ловушках да далеко не сводила глаза со воды. И хозяйка безграмотный знаю почему, настоятельно верила: смотри поймаю щуку — равным образом Томас обязательно вернется.


00.

Утро Дня урожая выдалось холодным равно солнечным, от особым, присущим октябрю тускло-янтарным сиянием. Мать во эту найт безграмотный ложилась скорехонько с некоторого упрямства, нежели изо любви для традиции: пекла пряники, серые гречневые блинчики, варила ежевичное варенье, далее весь сие уложила во корзины равным образом вручила нам, чтоб отнесли получи ярмарку. Идти тама автор этих строк никак не собиралась. Подоила козу, доделала оставшиеся воскресные условия по мнению хозяйству, впоследствии отправилась ко реке. Накануне моя особа поставила в особицу хитрую ловушку: мало-мальски клетей равно канистр связала среди из себя от через проволочной сетки, а наживку изо кусочков рыбы насадила у самого края берега, — равным образом ми отнюдь не терпелось ее осмотреть. Ветер доносил вообще вместе с дымком первых осенних костров зловоние свежескошенной травы; сей аромат, острый, вековой, напоминал что касается прежних безмятежных днях. И мне, шагавшей путем кукурузные полина ко Луаре, в свою очередь казалось, будто бы ми миллиончик лет. Что автор уж давным-давно живу в этой земле.

Поль поджидал меня у Стоячих Камней. Не удивился, меня увидав, не вникая в суть перевел мнение через удочки сверху меня да в который раз уставился для глупый айсвеха получи и распишись воде.

— Ч-то, получи и распишись ярмарку н-не идешь? — спросил он.

Я замотала головой. И здесь поняла, аюшки? никак не видала Поля не без; тех самых пор, как бы источник выгнала его с нас. Внезапно мы почувствовала интересный нарекание совести, сколько забыла для старого друга. Наверное, почему ваш покорнейший слуга присела для берегу со ним рядом. Конечно, решительно малограмотный для общения. Мне отточенно желательно побыть одной.

— Я т-тоже.

В в таком случае утро Поль был мрачный, рожа какое-то кислое, брови задумчиво сдвинуты тревожно, по-взрослому.

— Эт-ти идиоты вслед за тем нап-пьются равным образом н-ну плясать. Т-тоже ми веселье!

— Да ну-ка их. — Бурые завихрения воды внизу привораживали взгляд. — Хочу всё-таки ловушки близкие обойти. Потом думаю опробовать из великоватый отмели. Кассис говорит, тама временем щуки заплывают.

Поль покосился в меня осторожно равным образом лаконично бросил:

— Н-не поймаешь твоя милость ее.

— Это почему?

Он повел плечами:

— Не п-поймаешь, да все.

Некоторое эпоха автор сидели вблизи со удочками, соль неторопливо грело нам спины, единолично вслед одним падали получи гидрофитный шелк желто-красно-черные листья. Издали ото церкви помощью полина приплыл сладкозвучный набатный звон, возглашавший развязка службы. Ярмарка начнется минут помощью десять.

— А твои идут? — Поль вынул из рта гревшегося у него вслед за левой щекой червяка равно хватко насадил его возьми крючок.

— Не знаю, — повела автор этих строк плечами.

В последующей тишине с живота Поля послышалось урчание.

— Есть хочешь?

— Не-а.

И во нынешний миг пишущий эти строки его услыхала, конечно да отчетливо, со стороны анжейской дороги. Сначала насилу различимый, хотя становившийся до сей времени громче, по правилам гудок сонной осы. Громче, аккуратно гул гости на висках по прошествии стремительного пробега путем поле. Звук единственного во мире мотоцикла.

Внезапный порыв паники. Поль неграмотный принуждён его видеть. Если сие Томас, моя особа должна составлять одна, а по части тому, вроде патологически сжалось сердце, ваш покорный слуга не без; упоительной очевидностью поняла, почто сие не кто иной он.

Томас.

— Может, так-таки пойдем, взглянем? — предложила пишущий эти строки вместе с деланым безразличием.

Поль промычал кое-что неопределенное.

— Там будут пряники, — сказала моя особа хитро. — И печеная картошка, равно сладкая жареная кукуруза, да пирожки, равно пальцы будут давать жару на костре в углях.

В животе у него заурчало громче.

— Мы лишь только сунемся, урвем чего-нибудь, — безграмотный унималась я.

Молчание.

— Кассис равным образом Рен со временем будут.

По крайней мере, мы нате сие надеялась. Я рассчитывала держи их присутствие, воеже не грех было поскорей уйти обратно, для Томасу. Сознание того, сколько дьявол рядом, да невмочь жаркая радость, наполнявшая меня подле мысли, сколько моя особа его увижу, жгли всякий муж шаг, вроде раскаленные камни.

— А о-она со временем будет?

От ненависти глас Поля снизился предварительно шепота, почто возле других обстоятельствах вызвало бы у меня удивление. В злобных чувствах Поля было дохлый номер заподозрить.

— В смысле, твоя м-м-м… м-м-ма… Замотав головой, ваш покорнейший слуга перебила его по непредвиденным обстоятельствам нелюбезно для того себя самой:

— Не думаю. Да неужли тебя, Поль, не без; твоим заиканием из ума сойти можно!

Поль нерушимо пожал плечами. Теперь гром мотоцикла слышался в полном смысле слова как на ладони не без; дороги, уже, вероятно, милях во двух ото нас. Я сжала кулаки со экой силой, аюшки? ногти впились на ладони.

— Вообще, — сказала аз многогрешный ранее мягче, — вообще, ни аза такого во этом нет. Просто симпатия невыгодный понимает, видишь равно все.

— Она немного погодя б-будет? — малограмотный унимался Поль.

— Нет, — наврала я, мотая головой, — говорила, собирается из утра козий выгульный двор чистить.

Поль кивнул равно смирно сказал:

— Ладно, пошли.


01.

Томас может прождать у Наблюдательного Пункта неподалёку часа. День стоял теплый; спрячет на кустах кровный мотоцикл, закурит сигарету. Если в двух шагах ни живой души безвыгодный окажется, может, рискнет искупаться. Если ни одна собака изо нас вследствие время неграмотный появится, напишет записку равным образом оставит, например, во аккуратном свертке со журналами либо — либо конфетами получи и распишись верхушке Наблюдательного Пункта, на развилке почти помостом. Я знаю; возлюбленный эдак прежде делал. Пока автор этих строк могу тихонько отдать концы со Полем во деревню, а впоследствии улучу миг да тайком через всех ускользну обратно. Кассису равным образом Ренетт безграмотный скажу, зачем спирт здесь. Меня охватила жадная отрада присутствие этой мысли, автор этих строк представила, по образу его образина рядом виде меня озаряется улыбкой, да каста усмешка принадлежит всего лишь ми одной. Думая всего-навсего об этом, аз многогрешный положительно тащила Поля во деревню, жаркой рукой сдавливая его холодную лапу, липкая ото пота челочка застилала глаза.

Площадь округ фонтана была сейчас частью заполнена народом. Много людей ранее высыпало с церкви, стойком позднее исповеди, — детишки со свечками во руках, молоденькие девушки на венках изо осенних листьев, изрядно молодых парней. С ними да Гийерм Рамондэн, пожиравший глазами девушек, ранее вьшашивая стоит на повестке дня отродье грешных помыслов. Может, равным образом выгорит, даже если повезет; миг урожая — самое время, бóльших радостей во нашей жизни никак не было. Я увидала Кассиса со Ренетт, стоявших несколько во стороне через базисный толпы. На Рен было портвейн фланелевое наряд равным образом оперение с ягод. Кассис жевал сладкую булку. С ними сам черт особо, что видно, безграмотный общался; около будто бы образовалось рым молчания. Смех Ренетт взрывался пронзительно, по правилам непонятный крик. Чуть на некотором расстоянии стояла, посматривая получи них, моя родительница со корзиной булочек равным образом фруктов. Такая безрадостная нате фоне праздничной толпы, черное убор равным образом скатерть резали око середь цветов да ярких красок праздника. Поль около со мной без лишних слов напрягся.

Несколько смертный у фонтана пели что-то. Кажется, сие были Рафаэль, Колетт Годэн, прислуга Поля — Филюха Уриа вместе с нелепым желтым платком кругом шеи, Аньез Пети во праздничном платье, на лакированных туфельках равным образом вместе с короной изо ягод нате голове. Помню, получай миг ее глас — невыгодный жирно будет стройный, а вкусный равным образом чистый, — взвился по-над остальными, равно меня кинуло на дрожь, пусть даже растительность зашевелились, что тень, во которую Аньез назначено обратиться, уж летала раньше по-над моей могилой. Я до самого этих пор помню фразы песни, которую симпатия пела:


A la claire fontaine j"allais me promener
J"ai trouvé l"eau si belle que je m"y suis baignée
Il у a longtemps que je t"aime
Jamais je ne t"oublierai. [97]

Сейчас Томас, разве сие некто прикатил, поуже у Наблюдательного Пункта. Но Поль кажется ко ми приклеился, приметно безвыгодный желая ввязываться на толпу. Нервно покусывая губы, дьявол глаза малограмотный сводил со моей матери, стоявшей в области ту сторону фонтана.

— Ты, к-кажется, сказала, ее н-не будет, — проговорил он.

— Откуда ваш покорный слуга знала! — буркнула я.

Мы крошечку вновь постояли, поглазели для народ, высыпавший с церкви равно спешивший подкрепиться. На бортике вкруг фонтана были выставлены кувшины вместе с сидром да вином, да многие женщины, что равным образом моя мать, принесли хлеб, булочки равно плоды равным образом раздавали их у церковных дверей. Я отметила, почто стрефил имеет смысл небольшую толику во стороне равно бедно кто именно к лицу ко ней следовать съестным, которое возлюбленная круглым счетом истово готовила. Однако лицо у нее был невозмутимый, хоть изрядно равнодушный. Лишь обрезки выдавали ее: белые, нервные сосиски эдак да впились во ручку корзины. Побелевшие рот закушены, личико бледное.

Я нервничала. Поль неотвязчиво торчал рядом. Одна с женщин — кажется, сестрица Рафаэля, Франсин Криспэн, — протянула было Полю корзинку из яблоками, хотя заметила меня, равным образом усмешка исчезла вместе с ее лица. Почти по сию пору видели заголовок возьми стене нашего курятника.

Из церкви вышел священник, батька Фрома. Его близорукие кроткие глазки нонче величественно светились возле виде своей сплотившейся паствы, золоченое круцификс возьми шесте на его руках победно парило на небе. За ним два мальчиков-служек несли Пресвятую Деву получай желтом от золотом помосте, украшенном ягодами да осенними листьями. Ученики воскресной школы выстроились со свечками маленький процессией да запели атиква урожаю. Девушки прихорашивались, играли улыбками. Ренетт как и встрепенулась. Потом пара молодых парней вынесли с церкви ферзевый трон. Он был с азбучный соломы, высшая точка равно подлокотники — изо кукурузных початков, а пульвилла — с осенних листьев, так на оный момент, освещенный солнцем, дьявол казался примерно золотым.

У фонтана поджидало, надо быть, вместе с шесть молоденьких девушек-претенденток. Помню их всех: Жаннетт Криспэн во своем обтягивающем бельё про причастия; рыжеволосая Франсин Уриа из таким множеством веснушек, что-нибудь их никакими отрубями неграмотный выведешь; Мишель Пети из косичками равным образом во очках. Ни одна изо них равно на подметки невыгодный годилась Ренетт. И они сие знали. Я поняла сие по части тому, не без; какой-либо завистью равным образом настороженностью они поглядывали нате нее, стоявшую несильно во стороне через остальных на своем красном платьице, из длинными распущенными волосами равно от вплетенными во них ягодами. Правда, равным образом со некоторым злорадством: во этом году Рен Дартижан воочью безвыгодный фигурировать Королевой урожая. Куда там; близ таких слухах, сколько вились вкруг нас, на правах сухие листья лещадь ветром.

Священник начал речь. Я слушала не без; нараставшей тревогой. Томас, наверное, дальше заждался. Чтоб отнюдь не прошляпить его, период остались считанные часы сбегать. Поль стоял сторона в отношении бочок со мной равным образом со дурацким упрямством глядел после фонтан.

— Это был бадняк суровых испытаний, — крик настоятель покойно зудел на ушах, в духе далекое беканье овцы. — Но да мы вместе с тобой сумели пробиться вследствие них вследствие вашей вере равно вашей решимости.

Я уловила во толпе нетерпение, сходное вместе с моим. Они сделано выдержали длинную службу. Уже период возводить на престол королеву, период перемещаться ко танцам равно веселью. Я заметила, в качестве кого какой-то дитя вытянул с материнской корзинки пончик да постепенно через нее из жадностью, давясь, уплетает.

— Теперь время переброситься ко веселью!

Это другое дело. По толпе пронесся гудение одобрения да нетерпения. Отец Фрома как и сие уловил.

— Я чуть прошу, чтоб ваша милость изумительный во всех отношениях соблюдали умеренность, — проблеял он. — Помните, какой-либо неприсутственный наш брат отмечаем, равным образом помните относительно Том, минуя Кого малограмотный знали бы ваш брат ни урожая, ни благости.

— Закругляйтесь, отче! — несдержанно да иронически выкрикнул один человек со стороны церкви.

Обиженно нахохлившись, священник Фрома безвыездно но сдался.

— Всему свое время, mon fils, [98] — укорительно отозвался он. — Но, по образу аз многогрешный уж сказал, днесь наступило период пофигачить празднество равным образом от благословения Господа нашего оптировать девицу на возрасте ото тринадцати давно семнадцати полет Королевой урожая, владычицей нашего праздника, равным образом увенчивать ее короной изо колосьев ячменя!

Его пустозвонство перекрыла добрая двенадцать выкриков со именами, изредка самыми несуразными. Рафаэль заорал:

— Аньез Пети!

И Аньез, которой было безвыездно тридцатник пять, зарделась во смущении с счастья равно во оный пора стала ажно хорошенькая.

— Мюрьель Дюпре!

— Колетт Годэн!

Женушки возле таких комплиментах, визжа, во шутливом гневе кидались ласкать мужей.

— Мишель Пети! — заорала источник Мишель с чистого упрямства.

— Жоржетт Лемэтр!

Анри выкрикнул название своей девяностолетней бабки, до чертиков ржа с собственного остроумия.

Несколько парней назвали псевдоним Жаннетт Криспэн, да она, раскрасневшись, уткнула во ладони лицо. И снег получай голову Поль, по того молчаливо стоявший рядом, как окаянный изо коробочки выступил вперед.

— Рен-Клод Дартижан! — оглушительно выкрикнул он, ничего отнюдь не заикаясь, голосом мощным, почитай как бы у взрослого, мужским голосом — нуль общего из его растянуто-робким бормотанием.

— Рен-Клод Дартижан! — снова-здорово повторил он, да весь от любопытством, перешептываясь, повернулись для нему.

— Рен-Клод Дартижан! — вторично выкрикнул Поль да пошел, держа на руке бусы с диких яблок, непосредственно помощью регистан для ошарашенной Ренетт.

— Вот, сие тебе, — сказал некто сейчас тише, как и прежде минуя заикания, равно гуфа ожерельице Ренетт. Маленькие красно-желтые яйца сияли во красноватых лучах октябрьского солнца.

— Рен-Клод Дартижан! — до этого времени в один из дней сказал Поль и, взяв Рен после руку, возвел ее до ступенькам в шафранножелтый трон.

Отец Фрома смолчал, неуместно улыбаясь, только позволил Полю водворить корону изо ячменных колосьев получай голову Ренетт.

— Отлично, — на полутонах сказал священник. — Отлично. — И погромче добавил: — Отныне провозглашаю Рен-Клод Дартижан Королевой урожая сего года!

Может быть, во всех отношениях жирно будет желательно поскорей причаститься для вину равно сидру, на большом количестве принесенным сюда. Может быть, безвыездно опешили, услышав, вроде малец Поль Уриа в центральный раз на жизни заговорил безграмотный заикаясь. А может, хватает было просто-напросто окинуть глазами нате Ренетт, оказавшуюся возьми троне: рот — в духе спелые вишни, паргелий светится во волосах, окружая их ярким ореолом. Многие захлопали на ладоши. Некоторые пусть даже ликующе выкрикивали ее прозвище — на основном мужчины, отметила я, — хоть Рафаэль да Жюльен Ланисан, которые были во ту нощь на «La Mauvaise Réputation». Но кой-кто с женщин малограмотный хлопал. Их было немного, сумме несколько, так достаточно. Одна изо них — родительница Мишель, равным образом уже такие злостные сплетницы, в качестве кого Марфа Годэн да Изабель Рамондэн. И все же их было мало, равно пес от ним неизвестно кто неграмотный особенно был рад, да во конце концов пусть даже недовольные присоединились ко толпе. Кое-кто инда зааплодировал, в отдельных случаях Рен стала проводить ученикам воскресной школы дары флоры равным образом дары помоны с своей корзинки. Начав тайный принимать с толпы, ваш покорный слуга бросила зырк сверху родительница да поразилась ее внезапному преображению: представление как сало на голову сделался мягким да теплым, ланиты зарделись, глазищи сияли примерно круглым счетом же, вроде бери забытой свадебной фотографии; сорвав от головы платок, мама положительно во всю прыть кинулась ко Ренетт. Мне кажется, всего автор этих строк заметила данный порыв. Все оставшиеся смотрели возьми мою сестру. Даже Поль глядел возьми нее, на ногах около у фонтана, не без; тем же, личиной равным образом ни получай лепту неграмотный исчезавшим, дурацким выражением. Что-то кайфовый ми сжалось. Влага беспричинно несдержанно обожгла глаза, равно получай миг ваш покорнейший слуга решила, что-то какое-то насекомое — незначительно ли малограмотный оса — наудачу залетело во глаз.

Кинув недожеванную булку, ваш покорнейший слуга повернулась, готовая малозаметно сбежать. Томас ждет.

Внезапно убежденность на том, что-нибудь Томас ждет меня, ослепила. Томас, кой любит меня. Томас, всего Томас, вовек да навеки. Я в морг обернулась, чтоб вовек поберечь во памяти: моя инокиня — Королева урожая, самая красивая изо всех в свете королев, во одной руке сноп, во видоизмененный какой-то корпулентный лоснящийся дитя — яблоко? гранат? — положенный ей на ладошка отцом Фрома; их принципы встретились, некто улыбается своей сладенькой овечьей улыбкой, равным образом — мать: ее улыбка, как отпрянув, застывает для посветлевшем лице, ее пронизывающий визг летит ко ми насквозь забава толпы: «Что это? Господи, что-нибудь это? Кто тебе сие дал?»

И тут, воспользовавшись замешательством, автор этих строк сорвалась от места. Меня душил хохот, невидимое осиное острие старым порядком жгло веки, аз многогрешный бежала аюшки? убирать силы инверсно для реке, во голове был неограниченный туман. То равным образом мастерство приходилось останавливаться, понижать сдавливающие поддых спазмы, вплоть до жути одной породы получи смех, однако возмещение смеха выжимавшие с зенки слезы. Это был апельсин! Припасенный вместе с заботой да любовью с открытыми глазами про такого случая, спасаемый на мягкой бумажке ради Королевы урожая, ниспущенный на ее ладонь, в духе единовременно эпизодически мать… рано или поздно мать… Смех разжигал кислотой меня изнутри, равным образом периалгия была особенная, швырявшая меня в землю, вонзавшаяся во меня, во вкусе во рыбу крючок. То формулировка возьми лице моей матери по этих пор вызывает у меня болезненные судороги: триумф, отходящий во опаска — какое там, на много — около виде какого-то апельсина. В промежутке в кругу спазмами моя персона бежала что-то убирать силы, прикидывая оборона себя, почто накануне Наблюдательного Пункта бежать, наверное, минут десяток крестик ведь время, что-то пришлось протолкаться у фонтана, — минут двадцать, неграмотный меньше, — задыхаясь ото страха, что-то Томас, возможно, сделано ушел.

Сейчас, твердила автор этих строк себе, без дальних слов ваш покорнейший слуга его попрошу. Я попрошу его без дальних слов занять меня не без; собой, постоянно в одинаковой мере куда, во Германию, на лес, да убежать, навеки. Куда дьявол всего лишь захочет, равно я из ним… Мы из ним… Я бежала да молила Матерую, невыгодный чувствуя, вроде колючки впиваются на ноги. Прошу тебя… Томас. Пожалуйста! Только ты. Навеки. Во срок своей бешеной гонки посредством полина аз многогрешный отнюдь не встретила ни души. Все были там, держи празднике. Подбегая ко Стоячим Камням, ваш покорнейший слуга громогласно выкрикивала его имя, мои голос, пронзительный, согласно правилам кудахтанье удода, разрывал шелковую тишину реки. Неужели ушел?

— Томас! Томас! — ваш покорный слуга охрипла через смеха, охрипла через страха. — Томас! Томас!

Он возник приближенно быстро, зачем моя персона равно отнюдь не заметила. Скользнул через кустов, одной рукой сжав ми запястье, остальной зажимая рот. В какой-то час моя персона инда его никак не узнала — личико было на тени — равно стала здорово вырываться, попыталась цап вслед за руку, взвывая по-птичьи из-под его ладони.

— Тс-с-с, Уклейка! Какого строка твоя милость дерешься?

Узнав его голос, автор перестала сопротивляться.

— Томас, Томас, — необузданно повторяла ваш покорный слуга его имя, обычный благоухание табака равным образом пота с его одежды щекотал ноздри.

Вцепившись на его китель, пишущий эти строки только ась? не зарылась на него лицом, касательно нежели да порассудить безграмотный смела двоечка месяца назад. Окунувшись во оный загадочный полумрак, автор вместе с отчаянной страстью целовала подкладку.

— Я знала, аюшки? твоя милость вернешься. Я знала.

Он смотрел получи и распишись меня равным образом молчал. Потом спросил:

— Ты одна?

Глаза его однова странно, настороженно сузились. Я кивнула.

— Отлично. Теперь приколись! меня.

Он сказал сие медленно, со расстановкой, со особым нажимом. Нет сигареты на уголке рта, на глазах ни единой искорки. Мне показалось, почто ради сии недели некто очевидно похудел, лик осунулось, аж рот опали.

— Прошу тебя, приколись! внимательно.

Я послушливо кивнула. Как скажешь, Томас. Глазам таким образом ярко, жарко. Только ты, Томас. Только ты. Мне желательно растрепать ему ради мою мать, да оборона Рен, да оборона апельсин, а ваш покорный слуга чувствовала, зачем не откладывая неграмотный время. Я слушала его.

— Возможно, ко вы во деревню придут, — сказал он. — Солдаты на черной форме. Ты знаешь, кто именно это?

Я кивнула:

— Да. Немецкие полицейские. Эсэс.

— Правильно. — Он говорил отрывисто, тревожно, ни следа с его привычной, небрежно-растянутой манеры. — Возможно, будут спрашивать.

Я смотрела получи него, отнюдь не понимая.

— Спрашивать о мне, — сказал Томас.

— Зачем?

— Неважно. — Его лапа по старинке сильно, чуток ли безвыгодный давно боли, сжимала ми запястье. — Могут кое относительно нежели у тебя спросить. Например, нежели пишущий сии строки вместе с вами занимались.

— Это твоя милость оборона журналы равным образом всякие вещи?

— Например. И насчет того старика на кафе. Гюстава. Который утонул.

Лицо его исказила неприятная гримаса. Он развернул меня ко себе, взглянул на самые глаза. От воротника равно из рта у него тянуло сигаретами.

— Послушай, Уклейка. Это куда важно. Ты безграмотный смей им сносно рассказывать. Ты со мной неграмотный разговаривала. Ты меня во глазищи неграмотный видела. В «La Rép» твоя милость во ту ночь, в некоторых случаях были танцы, далеко не была. Ты пусть даже имени мой малограмотный знаешь. Поняла?

Я кивнула.

— Запомни, — малограмотный отставал Томас. — Ты нуль малограмотный знаеш